Перед ним, раскинув руки, закрыв глаза и устремив четко очерченный юношеский подбородок навстречу почти достигшей зенита половинке луны, лежал бывший парижский студиозус, ныне приближенный императора Фридриха, Николо Каранзано, с которым друзья познакомились во время плавания в святую землю.
Робер осторожно ткнул его в бок носком сапога. Флорентинец застонал.
– Жив! – обрадовался Робер. – Что будем делать, мессир?
– Мы не можем здесь больше задерживаться, – ответил Сен-Жермен. – Мастер Григ, похоже, именно у вас самый сильный конь. Не могли бы вы повезти этого молодого человека? Мы заберем его с собой, а когда он очнется, решим, что с ним дальше делать.
– Кажется, у него сломана нога, – озабоченно сказал киликиец. – Я в юности учился на лекаря и немного разбираюсь в подобных вещах. Прошу вас, друзья, помогите мне положить его на спину Лаврентиус-Павла.
– А как поступить с его лошадью? – спросил Жак. – Если ее найдут на дороге, то могут выйти и на наш след.
– А вот за это не беспокойся, брат-сержант, – Робер крякнул, поднимая студиозуса на круп капризно храпящего першерона. – Выдерну стрелу, а об остальном позаботятся местные жители. Времена сейчас голодные, так что не успеет взойти солнце, как в десятке окрестных очагов уже будет булькать похлебка и шипеть жаркое из свежей конины. – Эх, Ветер! – Рыцарь похлопал по шее своего жеребца. – Да убережет нас с тобой Господь от столь незавидной участи…
Перекинутый через круп Каранзано снова громко застонал.
– Он уже приходит в себя, – обеспокоенно произнес мастер Григ, – давайте-ка пришпорим коней! Юноше нужно как можно скорее наложить шину, чтобы он не остался калекой на всю жизнь.
Всадники, не возвращаясь на мост, поскакали на шум запруды.
– Последняя предосторожность, – пояснил Сен-Жермен. – Чтобы исключить любую погоню, я попросил великого магистра, своего давнего друга Пере де Монтегаудо о помощи, и мы возвратимся обратно на тот берег по дамбе тамплиерской мельницы. Брат-сержант, который за ней присматривает, получил необходимые указания. Этой ночью он будет спать как мышь и потом даже на исповеди сможет побожиться, что ничего не видел и не слышал.
* * *
Жак за все время пребывания в святой земле не заезжал вглубь страны дальше ливанских предгорий в окрестностях Тира. Теперь же он с удивлением наблюдал, как с каждым лье местность менялась прямо на глазах. Плодородную прибрежную равнину сменила скалистая земля, густо поросшая странной растительностью, – растущие вразнотык невысокие деревья самых непредсказуемых форм торчали среди скалистых обломков, словно встопорщенная шерсть у мокрой кошки. Лишь изредка бесконечные заросли этого то ли маленького леса, то ли высокого кустарника прерывались черными прямоугольниками обработанных полей да ровными рядами оливковых, апельсиновых и смоковных рощ.
На подходе к постоялому двору приор остановил отряд напротив одной из рощ и подал условный знак. Из-за деревьев тут же появились всадники, и к путникам подъехал брат Серпен:
– Я уж думал отправлять вам навстречу разъезд, мессир! Близится рассвет…
– Нас задержал пленник, – ответил Сен-Жермен, – он ранен и требует немедленной помощи. Дайте команду, брат-рыцарь, двигаться поскорее.
Местом встречи с караваном был определен постоялый двор Аббаса. Этот прячущийся за высоким забором не то франкский странноприимный дом, не то сарацинский караван-сарай, более напоминающий хорошо укрепленное тамплиерское командорство, пользовался одновременно и доброй, и дурной репутацией. Из рассказов брата Серпена Жак знал, что хозяин этого места, Аббас, был человек неизвестного происхождения и вероисповедания. Одни говорили, что он бывший тамплиерский туркопол, [5] по выслуге лет ушедший на покой, другие, – что это принявший ислам нормандский рыцарь, долгие годы возглавлявший разбойничью шайку, которая держала в страхе южные пограничные земли.