Робер и Недобитый Скальд обменялись понимающими взглядами и одновременно повернулись к хозяину, глядя на него с нескрываемым сочувствием, как обычно сильные и здоровые мужчины глядят на умалишенного или смертельно больного человека.
– Воистину, как говорил мой покойный дядюшка, граф де Ретель: «Отправь дурака за вином, он один кувшин и принесет», – с тяжелым вздохом произнес Робер.
– Два кувшина, миротворец! – добавил Скальд. – До рассвета еще достаточно времени.
* * *
Солнце едва успело оторваться от синеющей на горизонте горной гряды, как из ворот постоялого двора выехало пять больших, крытых парусиновыми тентами возов. Спереди, сзади и с боков возы были окружены вооруженными конниками. Наметанный взгляд франкского воина, конечно, сразу бы различил под грубыми серыми сюрко и далеко не новыми железными шлемами не простолюдинов, а благородных рыцарей, но для встречающихся по дороге мусульманских крестьян, ремесленников и торговцев все латиняне были на одно лицо.
Волы, запряженные парами, уверенно тянули тяжелые повозки.
– Тяжелые кони под седлом и волы в упряжи, – подъехав к мастеру Григу, сказал Жак. – Не самый быстрый способ передвижения. Сколько времени займет у нас путь до Багдада?
– Арабские всадники с заводными лошадями проделывают путь от Дамаска до Багдада за три недели, – ответил киликиец. – Но мы не арабы. Отряду придется двигаться по вражеской территории, поэтому рыцарское снаряжение должно быть всегда с собой. Мы долго думали с приором, не взять ли с собой вьючных верблюдов, но, в конце концов, отказались от этой мысли. И не пожалели об этом. Теперь на дне каждого фургона упрятано ваше орденское платье и полный доспех, а поверх него уложено боевое оружие, которое мы якобы везем на продажу. Того, что я закупил, готовясь к походу, вполне достаточно для того, чтобы быстро превратить два десятка рыцарей и конных сержантов в силу, способную противостоять целой армии мусульман. Сверху лежит дорогое венецианское оружие – мечи, фальшоны, [8] кольчуги, которые я доставляю якобы по заказу одного из монгольских владык. Это объясняет, почему мы движемся на восток. Кстати, как там наш пленник?
– Уже немного пришел в себя, – улыбнулся Жак.
Он оставил киликийца и поравнялся со второй повозкой, где в обществе Рембо ехал Каранзано. Сержант, подосланный проследить за разговором жонглера и студента, вернувшись, доложил, что, несмотря на сломанную ногу, завидев старого знакомого, флорентинец едва не кинулся в драку с криком, что он «убьет подлого шута, который слямзил у него полденье перед выгрузкой в Мессине». Рембо клялся и божился, что его оклеветали, потом вдруг покаялся, на что студиозус сказал: «Дурак, попросил бы – я бы ливр тебе дал».
– Никакой наш Рембо не шпион, – выслушав сержанта, заключил Робер. – Но отпускать его нельзя ни при каких обстоятельствах. Посоветуюсь-ка я с приором, и, если он позволит, возьмем негодяя с собой. Дорога длинная, пока доберемся, поди, и на поправку пойдет да, глядишь, между делом что полезное вспомнит да расскажет.
Флорентинцу, которого безо всяких объяснений утром подняли с лежанки и погрузили в повозку, казалось, было на все наплевать. Он быстро пересадил к себе жонглера, выпросил у сердобольного мастера Грига кувшин его любимого шотландского зелья, «дабы унять боль», и теперь ехал, наслаждаясь жизнью и слушая жонглера, голосящего длинные, как караванный путь, баллады.
Завидев Жака, Николо приветственно помахал рукой, в которой был зажат почти опорожненный кувшин. Жак отрицательно мотнул головой. Студиозус кивнул, соглашаясь, передал сосуд Рембо и подозвал Жака к себе. При этом его лицо мгновенно потеряло привычное разгильдяйское выражение.
– Найди Робера, – произнес он шепотом, едва Жак приблизился настолько, чтобы его расслышать, – и возвращайтесь вдвоем. Мне очень нужно с вами поговорить.