Всего за 399 руб. Купить полную версию
Оказалось, что все это никак не улучшило положение Кавада. "Ветер Сухры стих, зато начал дуть ветер Михрана". Эта фраза стала пословицей и просуществовала еще несколько столетий. Эти слова были жестокой правдой и для царя, и для его несчастных подданных. Империя превратилась в почерневшие поля, разбитые дороги, брошенные деревни. Ее опустошали войны и голод. Даже в лучшие времена люди, работавшие на земле, несли на своих плечах тяжелейшую ношу. Все богатство шахиншаха, местных правителей и мобедов – шелковые одежды, драгоценности, стонущие под тяжестью яств столы, танцовщицы, музыканты и дрессированные обезьянки – в общем, все, чем наслаждались богатые, было отобрано у бедных. Поэтому крестьяне бежали с полей, доставляя элите немалое беспокойство. Их ловили и клеймили, как бунтовщиков против Ормузда. Однако со временем, когда невзгоды множились, беглых становилось больше, чем охотников за ними. Многие крестьяне, не имеющие корней, шли в города, а другие собирались в банды, вооружались дубинами и топорами, захватывали дороги и сами становились хищниками. Сначала они грабили соседние деревни, нападали на путешественников на дорогах. Затем, приобретя уверенность в своих силах, они стали метить выше. И в окруженные высокими стенами дворцы стали просачиваться совершенно неправдоподобные слухи. Банды жалких презренных крестьян, словно "вырвавшиеся на свободу демоны", нападали на поместья и зернохранилища знати. Они брали штурмом дворцы и делили сокровища между "бедными, больными и слабыми". Больше всего шокировало то, что "низкие плебеи" пускали по кругу женщин, захваченных во время таких нападений, и даже надушенных жен знати передавали от одного крестьянина к другому. Высокородная дама, испачканная грязью и потом безземельного нищего, – образ порядка, превратившегося в хаос.
Мир оказался перевернутым с ног на голову. Что это могло предвещать? Не меньше чем конец времен. Зороастрийцы всегда верили, что все не вечно и все должна решить финальная битва между Ормуздом и Ариманом. Никому до Заратустры не приходило в голову, что человечество не будет воспроизводить себя всегда, поколение за поколением, а на самом деле движется к неизбежному концу. Вполне возможно, что итоговая схватка добра со злом приближается, и вся вселенная вот-вот может предстать перед высшим судьей. Такие идеи рождаются в смутные времена. Однако скатывание Ираншехра к хаосу во время правления Кавада было не единственной причиной тревоги и дурных предчувствий, охвативших империю. Возможно, не меньшее влияние оказала недавно установленная учеными людьми дата рождения Заратустры – ровно за тысячу лет до описываемых событий. Люди почувствовали себя живущими в тени чего-то по-настоящему могущественного – тысячелетия. Повсюду стали циркулировать слухи о возможном появлении нового пророка, который "запечатает" все, что было раньше, и возвестит для своих последователей золотой век равенства, справедливости и мира. Зороастрийский истеблишмент неожиданно для себя обнаружил, что в век невзгод крайне затруднительно, если не невозможно, прекратить такие разговоры. Слухи распространялись, одновременно развиваясь и мутируя. Для бедных они указывали путь к справедливому и счастливому будущему. Потрепанные в боях армии, захватывая собственность богачей, были движимы не только ненавистью и голодом. Так же как мобеды страстно верили, что Ормузд поручил именно им поддерживать традиционный порядок, бедные с ничуть не меньшей страстью поверили в свою божественную миссию. Люди, объявили они, созданы равными. Значит, все хорошее – продовольствие, земля, женщины – должно быть общим. Никаких привилегий знати и священнослужителей. Таковы были требования самопровозглашенных "поборников справедливости" – первый в истории коммунистический манифест.
Как же случилось, что в недрах одной из самых устрашающих монархий вызрело такое удивительное движение? Ясно, что зло и несправедливости предшествовавших десятилетий много сделали, чтобы вдохнуть в широкие массы революционный дух, также свою роль сыграло многообразие самых разных верований в Ираншехре, культы и тайные ереси, коих всегда было немало в Зороастрийской церкви. Однако последующая традиция приписала беспрецедентное течение "поборников справедливости" единственному пророку, давно предсказанному посланнику Ормузда по имени Маздак. Спустя четыре сотни лет историки все еще помнили, как он заявлял: "То, что Бог дал людям, должно распределяться поровну, люди нарушают эту заповедь, проявляя несправедливость друг к другу". К сожалению, мрак, закрывающий от нас жизни многих пророков, поглотил и Маздака. Хотя в исторических документах, созданных через столетие и позже после смерти посланника, его описывают как возвышающуюся над окружающими могучую фигуру, ни один из современников о нем не упоминает. Поэтому, стараясь понять, чем он занимался, мы получаем больше вопросов, чем ответов. Являлись ли его учения собственными или он просто озвучил доктрины, формировавшиеся в течение предшествовавших десятилетий или даже веков? Можно ли верить подробностям его биографии? Да и существовал ли он вообще?
Среди множества неопределенностей два факта представляются ясными. Во-первых, Ираншехр к началу правления Кавада находился на грани полномасштабной социальной революции. Во-вторых, сам шахиншах, явный оппортунист, подтолкнул ее начало. Монархии редко имеют обыкновение способствовать классовой борьбе. Однако Кавад, "чья хитрость и энергия не имела себе равных", отчаянно бросался в незнакомые воды. Его поддержка революционеров имела две цели: обеспечить сохранность собственных поместий и указать массам нужное направление – на великие парфянские династии. Возможно и даже вероятно, что в его стратегии был не только холодный расчет, – не исключено, что он действительно симпатизировал бедным, на которых обрушилась волна напастей. Традиция сообщает, что Маздак, когда его привели к царю, обратил того в свою веру, и традиция может быть правдивой. Дерзость попыток Кавада нейтрализовать знать – лучшее свидетельство того, что Маздак все-таки существовал. Было бы трудно поверить, что Сасанид мог связаться с крестьянскими повстанцами, если бы он не имел внутренней убежденности в своей правоте, в том, что он выполняет божественную миссию. Цинизм Кавада срастается с религиозностью, и это безусловно делает его маздакитом.
Его обращение растревожило осиное гнездо. События начали развиваться очень быстро. В 496 г. знать вступила в союз с мобедами, и они вместе вынудили Кавада отречься. На трон взошел его юный брат Замасп. Кавад оказался в самой страшной имперской тюрьме, весьма уместно названной "Замок забвения". "Имя того, кто брошен в его темницы, было запрещено упоминать впредь, и любого, кто произнесет его, ждала смерть". Но для Кавада, царя настолько предприимчивого, что он даже позволил себе заигрывать с коммунизмом, это был еще не конец. Он раздобыл комплект женской одежды, ускользнул в обличье собственной жены от тюремщиков и бежал ко двору эфталитов. Там, как и его отец сорока годами раньше, он договорился с ханом о поддержке и вернулся в Ираншехр во главе армии эфталитов. Парфянские династии, прилагавшие все усилия, чтобы не захлебнуться в захлестнувшей их волне маздакизма, оказались бессильными помочь своему юному ставленнику. Замасп был свергнут без боя, ослеплен кипящим оливковым маслом или, возможно, железной иглой и канул в забвение.
Так к 498 г. Кавад снова стал шахиншахом. Но чрезвычайные обстоятельства, в которых оказалось его царство, не исчезли. Империю раздирали религиозные противоречия, социальные беспорядки и династическая вражда, к тому же она стала банкротом. Как же Кавад мог заплатить эфталитам за поддержку? Проблема казалась нерешаемой, даже с учетом его дерзости и предприимчивости.
Но Кавад, как и раньше, оказался на высоте. Не обращая внимания на взрывоопасность положения, он перешел в наступление. Теперь он обратил свой взор в сторону заходящего солнца, решив пересечь западную границу и взять необходимое ему золото там.
Он собрался воевать с единственной в мире империей, которая могла соперничать с его царством.
Два глаза мира
Когда-то предшественники Сасанидов управляли обширными владениями, простиравшимися до самых берегов Средиземного моря. Им принадлежал Египет, Сирия и даже часть Европы. Память об этом золотом веке уже ослабела, но кое-что в самой Персии не давало забыть о нем полностью: таинственные гробницы и рельефные изображения бородатых царей на скалах. А еще масса колонн в пяти милях к югу от Истахра – "место сотни столбов". Здесь, среди руин, жрецы вырезали надписи, а северная знать приносила жертвы духам древних царей, которые их построили в сказочно далеком прошлом.