Всего за 169 руб. Купить полную версию
Следы древнейшей серпентомифологии (от латинск. слова serpens - "змея") сохранились и в русском архаичном мировоззрении. Народный фольклор и бажовские сказы обнаруживают на сей счет множество реминисценций и позволяют приоткрыть завесу над одной из загадок тысячелетий. Для примера достаточно обратиться к русскому былинному сказанию, условно именуемому "Лука, змея и Настасья". В таком странном сочетании и последовательности имен она изредка публикуется в фольклорных сборниках. В пяти записанных вариантах, кроме печорской глубинки, нигде более неизвестных, рассказывается о сказочной стране, к самой Печоре имеющей отношение весьма косвенное:
Среди-то, братцы, было синя моря,
Как синя-деморя было, на острови,
Как стояло ведь царство привеликое.
Там ведь жил-то удалой доброй молодец…
Остров посреди моря-океана хотя и не назван, но это - несомненно легендарный остров Буян русских волшебных сказок и архаичных заговоров. Царство на острове - воспоминание о древней Стране Счастья (в античной традиции - острова или островов Блаженных, где царит Золотой век). Дальнейшее развитие сюжета только подтверждает такое предположение. Герой печорской былины по имени Лука, сын Данилович, терпит крушение во время небывалого шторма, напоминающего, скорее, потоп (причем подробности, сообщаемые русским былинопевцем, живо напоминают картину потопа, воссозданную в Библии или же в эпосе о Гильгамеше). Как и библейский Ной, он чудом спасается у горы (правда, не Араратской, а Сарочинской) и вот здесь-то встречает красавицу оборотня, змею, которая на глазах добра молодца превращается в прекрасную девушку и пытается его соблазнить:
Сотворим-ко-сь мы с тобой любовь телесную,
А телесну любовь со мной, прилесную,
Кабы вывьём мы с тобой, право, тепло гнездо,
Кабы выведём с тобой да мы малых детей…
Не правда ли, данный эпизод живо напоминает сюжетные линии некоторых известных бажовских сказов (особенно если читать их между строк)? Точно так же Хозяйка Медной горы (а также другие женщины, появившиеся из Подземного царства) соблазняет уральских парней. Точно так же властительницы гор и земных недр легко превращаются из пресмыкающихся в людей и обратно. (Хотя в приведенной русской былине концовка истории совсем иная: Лука убивает соблазнительницу, а сам женится на прекрасной царевне Настасье, дочери царя Салтана - правителя чудесной страны на острове посреди моря-океана. Здесь множество пересечений с фабулой и действующими лицами пушкинской "Сказки о царе Салтане", сюжет которой, как известно, почерпнут в русском фольклоре.)
Но вернемся к оборотничеству в бажовской мифологии. Ясно, что здесь уральские сказы целиком и полностью опираются на фундамент древнего мировоззрения, - беллетризированного, осовремененного и приспособленного к уральским реалиям. Вот типичный пример из сказа "Змеиный след", где хитрый приисковый паренек Костька пытается нечистоплотным путем завладеть тайнами Подземного царства и "берет в заложники" (как бы сейчас сказали) его посланницу:
"Схватил ту девчонку за ноги да что есть силы и дернул на себя в яму. Девчонка от земли отстала, а все пряменько стоит. Потом еще вытянулась, потончала, медяницей стала, перегнулась Костьке через плечо, да и доползла по спине. Костька испугался, змеиный хвост из рук выпустил. Уперлась змея головой в камень, так искры и посыпались, светло стало, глаза слепит. Прошла змея через камень, и по всему ее следу золото горит, где каплями, где целыми кусками. Много его. Как увидел Костька, так и брякнулся головой о камень. На другой день мать его в дудке нашла. Лоб ровно и не сильно разбил, а умер отчего-то Костька".
В бажовских сказах, как и во всем мировом фольклоре, действуют змееподобные существа обоих полов. Если "усреднить" уральских волшебных пресмыкающихся (от исполинского Великого Полоза до маленькой Голубой змейки), то они вполне сойдут за арийских нагов - хранителей сказочных пещер, освещенных блеском золота и драгоценных камней. Как и наги, бажовские змеиные персонажи бывают лютыми и, напротив, покладистыми. Причина? Она проста: во все времена практиковалась дискредитация обычаев, традиций, кумиров, тотемов, религиозных воззрений и идеологии чужих народов и племен. Со временем это нередко приводило к полной демонизации культовой системы и нетерпимости к взглядам чужаков. Подобная тенденция закреплялась и в фольклорных образах. С точки зрения современного человека, воспитанного на европейской традиции, дракон или змей (вроде русского Змея Горыныча) - абсолютное зло. Не так у восточных народов (китайцев, японцев, вьетнамцев, корейцев, тайцев, бирманцев, индонезийцев и т. д.), где дракон нередко является олицетворением мудрости и добрых деяний.
Данная тенденция отчетливо прослеживается и в великом индийском эпосе "Махабхарата", где многие главы целиком посвящены исключительно змеям (нагам), а одна из начальных книг традиционно именуется "Сожжение змей". В ней рассказывается о ритуальном убийстве (сожжении) сотен тысяч (если не миллионов) змей в отместку за умерщвление внука Арджуны Парикшита властителем Подземного царства, царем нагов Такшакой. Во время этого жертвоприношения, несомненно имеющего исторические корни, и была рассказана "Махабхарата" в полном ее объеме и с экскурсами в легендарную историю змей-нагов. Полное истребление змей, как известно, предотвратил легендарный мудрец Астика, рожденный от отца-человека и матери-нагини; он был внуком одного из трех великих царей-нагов - Васуки (двое других - Шеша и Такшака). В великой индийской поэме характеристика добрых змей-нагов вложена в уста одного из них:
<…> Ответствовал змей: "О мудрец знаменитый!
Не все мы свирепы, не все ядовиты,
Не все мы жестоки и втайне трусливы,
Не все мы коварны и алчно кусливы,
Не все мы злодействуем, жалим, клевещем,
Не все мы в сообществе слиты зловещем!
Вот наша порода - людей не кусает
И даже порою от яда спасает.
Мы многих творений добрее, честнее,
О странник, мы только по запаху змеи,
Мы обликом схожи, окраскою кожи, -
Зато мы душою и сердцем не схожи.
Мы связаны с ними названием общим,
Но разное любим, по-разному ропщем.
Мы связаны с ними несчастьем единым,
Но счастьем не схожи со счастьем змеиным.
Не схожи по нашим делам и стремленьям,
Хоть нас презирают единым презреньем.
Иное мы жаждем, иное провидим,
И змей мы не меньше, чем вы, ненавидим".
В русском фольклоре можно найти отголоски подобных взглядов. Достаточно еще раз обратиться к уже упоминавшемуся циклу русских былин о Добрыне Никитиче и колдунье и обольстительнице Маринке (Марине Игнатьевне). Скажем, такой эпизод былины, как сожительство Маринки со Змеем Горынычем, трудно назвать тривиальным. Из-за Змея, собственно, из-за нанесенной чудовищному полюбовнику обиды и затеяла Маринка проучить Добрыню и обратила его в тура (о чем уже говорилось выше).
Змей - полюбовник колдуньи Маринки - живет не в каких-то там пещерах где-нибудь далеко в горах, а в самом Киеве, в обыкновенном тереме; мало того - еще и в посиделках с красными девушками участвует. Добрыня, бросив камень в окно, так напугал Змея, что тот сначала обделался с головы до ног, а затем бросился бежать из дома своей подруги, где до того жил припеваючи. А Маринка ему вослед:
"Воротись, мил надежа, воротись, друг!
Хочешь я Добрыню оберну клячею водовозною?
Станет-де Добрыня на меня и на тебя воду возить,
А еще - хошь, я Добрыню обверну гнедым туром?"
Обернула ево, Добрыню, гнедым туром,
Пустила ево далече во чисто поля,
А девять туров, девять братиников,
Что Добрыня им будет десятый тур,
Всем атаман-золотыя рога!
Одним словом, мы вновь вернулись к тому, с чего начали. Но на этом злоключения Добрыни с Маринкой не заканчиваются. Они становятся мужем и женой. Правда, медовый месяц продолжался недолго, точнее - и вовсе его не было. Ведьма она и есть ведьма - какая бы ни была распрекрасная и любвеобильная. Потому и настигла ее заслуженная кара: Добрыня искромсал колдунью саблей на куски.
Акценты на еретичество колдуньи Маринки - результаты позднейшей литературной обработки: сказители, певшие былины, были ревностными христианами да еще и старообрядцами - путем добавления соответствующих эпитетов и крепких словечек они также пытались внести свой посильный личный вклад в борьбу с остатками язычества. В целом же за конкретными былинными образами и сюжетами просматривается древнейшая мифологема соединения (и соития) двух начал - Мужского (змеиного) и Женского. Носительницей последнего становится колдунья Маринка, которая, как уже отмечалось выше, является фольклорной визуализацией архаичного женского божества смерти Морены. В обобщенном философском плане получается: и Мужское, и Женское начала - оба воплощают в себе единство жизни и смерти.
Во взаимоотношениях Змея Горыныча и Добрыни тоже много неясного. В хрестоматийном варианте былины о Добрыне Никитиче, записанном еще Александром Федоровичем Гильфердингом (1831–1872) от знаменитого онежского сказителя Трофима Григорьевича Рябинина, рисуется следующая, знакомая со школьной скамьи, картина: