Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
В итоге, мысль редуцируется в термин, а термин объясняется через другой термин; сам термин "мышление" остается, конечно, в силе, но смысл его сводится только к техническому инструктажу, не более того. Признаемся: не каждый "мыслитель" нашел бы в себе мужество определить процесс мышления так, как это сделал один математик, когда его спросили о том, чем же он все-таки занимается. "Я определяю какие-то знаки, -- последовал невозмутимый ответ, -- и даю правила их комбинирования, вот и все"**. Поистине вот и все, но этим "вот и все" мышления философия каждый раз удостоверяет не что иное, как собственную невменяемость (не оттого ли, мимоходом говоря, с какого-то момента стало возможным вышучивать философов и даже... лупить их, как в той бессмертной сценке у Мольера; Платон, Плотин, св. Бонавентура -- какому античному или средневековому обывателю пришло бы в голову подтрунивать над ними!). Здравый смысл -- благодарение Богу! -- неистребим, и на каждого образованного комбинатора мысли всегда найдется не сильный в грамоте, но крепкий умом пересмешник, здоровым "чохом" ответствующий на всякого рода "словесную чушь" ("^оПкгат", как характеризует ее где-то Гете). Ярчайший пример, во мгновение ока освещающий суть сказанного: первая встреча Гете с Шиллером, разговор о "первора-стении", во время которого выяснилось, что самоучка Гете, говоря об опыте, имел в виду идею, и возражение Шиллера: "Это не опыт, это идея". Моментальная реакция Гете: "Значит я вижу идею". Поразмыслим над удивительной симптоматикой этого конфликта. Образованный кантианец Шиллер даже не вникает в суть услышанного; "трансцендентальный субъект" в нем, или, скажем предметнее, "аппарат латинского языка", автоматически фиксирует нарушение некоего правила. Спутаны "опыт" и "идея", а путать их нельзя, просто нельзя -- "вот и все"; ну что бы мы сказали о гимназическом учителе, читающем "Войну и мир" с красным карандашом, словно бы речь шла о школьном сочинении! Гете, и знать не знающий ни о каких правилах (благодатная судьба спасла его от философской образованности), философствует инстинктивно и по существу, описывая свой опыт и доверяя только собственным переживаниям. Тут-то и возникает дилемма: либо усвоить правила комбинирования и твердо "знать" впредь, что одно -- опыт и другое -- идея, но тогда придется распрощаться с самим собой и переключить собственную мысль на некий "автопилот", либо же к черту всякие правила, если они противоречат моему здоровому опыту, и тогда великолепно-упрямое: "А все-таки она вертится", в гетевской редакции: "Значит я вижу идеи". Вижу сам, своим внутренним зрением, и никакие терминологические катаракты не заслонят мне увиденного. Ибо если мне математически докажут, что надо верить не своим глазам, а чужим словам, я предпочту шире раскрыть глаза и крепче зажать уши.
*Д.Локк, Опыт о человеческом разуме, М., 1898, с. 111. **"Формалист" в книге А.Гейтинга "Интуиционизм", М., 1965, с. 15.
(Говоря в скобках, чтобы не соблазниться перспективами темы: а так ли уж грешил против правил "дилетант" Гете, соединяя опыт и идею, и так ли уж прав был одергивающий его и подпавший в этом пункте "латинскому влиянию" его несравненный друг? Правота Гете -- пусть без ведома его и тем лучше, что без ведома, -- поддерживалась не только опытом забытой философской традиции, от досократиков до шартрских платоников, но и семантикой греческого языка, где "идея" и значит "то, что видно"', за Шиллером стояла университетская традиция и стоял Кант.)
Альтернатива, вытекающая отсюда, формулируется со всей жесткостью: нам предстоит выбирать между самостоятельным мышлением и мышлением, функционирующим в нас без нашего участия.