Всего за 134.9 руб. Купить полную версию
По летописи получается, что Владимир с большим вниманием и заинтересованностью слушал философа. Между тем, похоже, и летописец мало понимал, что стояло за отмеченными различиями. В полемике, предшествующей разрыву церквей в 1054 году, "опресноки" (латинское "облатки", откуда польское "оплачки") занимали видное место потому, что в них усматривалось "жидовство": пресный хлеб готовился к иудейской пасхе. В Восточной церкви употреблялся хлеб, испеченный "на квасу", заквашенный, на Западе традиционно использовали пресный хлеб. Несущественному этому различию принципиальный характер придали лишь в связи с общим обострением отношений между Римом и Константинополем. Но летописец и его "Философ" этой остроты как будто не ощущали. Более значимо различие в причащении вином на Западе и на Востоке (об этом будет сказано ниже), поскольку за этим стоит отношение к духовенству и церковной организации. Но философ эти различия никак не обозначил, видимо, не считая их существенными.
Между тем, еще в середине IX столетия константинопольский патриарх Фотий предъявил Риму длинный перечень гораздо более серьезных претензий, в рамках которых чисто обрядовая сторона не имела большого значения. Фотий, в частности, осуждал те самые послабления с постами, которыми мнимые римские послы прельщали Владимира. Резко осуждал Фотий прибавку к принятому еще в IV веке никео-цареградскому Символу веры "филиокве" (исхождение Святого Духа не только от Бога-Отца, но и от Сына), все более распространявшуюся в западном мире, осуждал брадобритие и так называемый целибат - запрещение браков церковнослужителей, пока еще существовавшее на Западе как тенденция. Большинство этих претензий к Риму будет неоднократно повторяться в Константинополе. Философ же о них вроде бы и не знает.
С точки зрения конструкции летописного рассказа примечательно и то, что ниже, под 987 годом, "латинянам" предъявляется совсем иной перечень претензий. Католиков там упрекают в непочитании икон и неуважении к символу креста. Летописец упрекает латинян в том, что крест они рисуют на земле, целуют его, а затем, становясь на ноги, попирают. Положено же целовать лишь "крест поставлен". Латинян обвиняют и в том, будто они "землю глаголють материю". В действительности ничего подобного в ортодоксальном "латинстве" нет. Такое представление характеризует языческие поверья, вроде былинного "мать - сыра земля". Пережиточно они могли сохраняться и на Востоке, и на Западе, а потому могла разуметься какая-то конкретная ситуация, то есть летописец имел в виду конкретную общину на Западе, неправомерно отождествив ее вообще с латинской церковью.
То же противоречие наблюдается и в замечании о неупорядоченности семейного положения священников: "Ови бо попове одиною женою оженивъея служать, а друзии до 7 жен поимаюче служать". За этими различиями также стоят разные общины, между которыми шла ожесточенная борьба, особенно обострившаяся как раз в XI веке. По существу, здесь летописец отвергает все течения, распространенные на Западе. Но он помогает понять, насколько не был един в его время сам Запад.
"Злее всего", по летописи, поистине неприличная практика римской церкви: "Пращають же грехи на дару", - циничное выколачивание средств из паствы, возможное, однако, с точки зрения принятого Римом вероучения. Только и в этом отношении единообразия на Западе не было. И опять-таки представляется возможность искать конкретного оппонента, предполагаемого летописцем.
Основное содержание "Речи философа" - краткое изложение Ветхого Завета, рождения и распятия Христа. Шахматов поначалу считал "Речь" произведением болгарского автора, включенным в "Древнейший свод", а затем приписывал какому-то русскому летописцу. По мнению ученого, именно речь греческого философа убедила Владимира принять христианство по византийскому обряду, что и случилось в Киеве в том же 986 году. Все позднейшее представлялось ему легендарным наслоением. Между тем ни русским, ни византийским сочинением "Речь" все-таки считать нельзя.
Как уже было сказано, Шахматов обычно повести и сказания, встречающиеся вне летописей, считал лишь извлечениями из той или иной летописной редакции. "Речь" встречается вне "Повести временных лет". Но и без того ясно, что в летописную ткань она вмонтирована. Внутри ее помещена дата рождениия Христа - 5500 год. В Константинополе, как было сказано, от "сотворения мира" до Рождества Христова насчитывали 5508 лет. Следует же отсюда, что философ-грек не был приверженцем собственно византийской христианской традиции. Ниже будет специальный разговор о том, что "греками" в Средние века называли не только византийцев. "Речь" специально исследовал советский лингвист А. С. Львов. Он показал, что восходит она к каким-то греческим, вернее - грекоязычным источникам (греческим языком пользовались в разных странах Востока, а также в ряде европейских районов). На славянском же языке это сочинение сначала бытовало в Моравии и Чехии, затем прошло редакцию в Восточной Болгарии, после чего попало на Русь.
Таким образом, область бытования "Речи" совпадает с территорией, которую Святослав мыслил в своей воображаемой Империи. А потому путей, какими она могла прийти на Русь даже и до крещения Владимира, достаточно много. По своему содержанию "Речь" также выходит за рамки византийской ортодоксии. Во-первых, внимание в ней сосредоточено на ветхозаветной тематике, что для православия не характерно, во-вторых, библейские сюжеты даны в ней с апокрифическими чертами. Космическая эра, по которой рождение Христа относилось к 5500 году, применялась в одном из восточных патриаршеств - Антиохии (Северная Сирия). Город этот явился одним из главных центров раннего христианства, а потому пользовался влиянием и в Средние века, хотя в политическом отношении он чаще всего находился в зависимости то от Византии, то от арабов (VII–IX вв.), то от крестоносцев. Влияние антиохийской "школы" в христианстве было особенно заметным как раз на Балканах и в Подунавье.
Шахматов вполне логично заключал, что "Речь философа", дополненная демонстрацией "запоны" - картины Страшного суда, - должна была убедить князя в необходимости немедленного крещения. Иначе зачем было на многих страницах рассказывать о "бытии мира"? Очевидно, именно так выглядел один из вариантов крещения Владимира, с которыми спорил позднейший летописец. Поправка к схеме в этой связи нужна лишь одна, но существенная: философ-грек проповедовал не византийское православие. В летописи вместо ожидаемого решения князя следует неожиданное: "Пожду и еще мало". Очевидно, кого-то такая версия не устраивала, и он решил предложить читателю очередную серию прямо-таки детективной истории.
В летописное повествование вводится очередной, 987 год.
Владимир созывает бояр и старцев градских (как будто они до сих пор ничего и не ведали о представительных посольствах) и сообщает о предложениях болгар, немцев, иудеев и греков, причем на сей раз "греки" названы во множественном числе. Князь делится с боярами впечатлением, произведенным на него речью философа-грека, но содержание его комментария не совпадает с воспроизведенным в летописи же текстом. Владимир поражен рассуждением о "другом свете", которого как раз и не было в "Речи философа". Да и не мог язычник поражаться наличию "другого света", поскольку таковой был и в язычестве. Он лишь занимал в язычестве иное место, поскольку в потустороннем мире не предусматривалось воздаяние в загробной жизни, в язычестве она была простым продолжением земной, почему так тщательней и собирали умершего, снаряжая всем необходимым в "загробном мире".
Совет бояр и посольство из 10 человек, направленное в Волжскую Болгарию, в "Немци", а затем в Царьград, тоже описаны схематично. У болгар послы увидели лишь "скверные дела и кланянье в ропати", у немцев просто посмотрели церковную службу, а в Царьграде их с честью приняли сами царь и патриарх. Именно царь повелел патриарху устроить торжественную праздничную службу в честь желанных послов. Пока все шло безымянно. И вдруг после службы послов принимают два царя - Василий и Константин. Цари одаривают послов и с честью отпускают в свою землю.
Снова князь созывает совет бояр и старцев. Послы пересказывают впечатления от пребывания в разных землях, но опять-таки иначе, чем только что была описано. Ничего о "скверных делах" у болгар здесь не говорится. Сказано лишь, что "в храме, рекше я ропати, стояще бес пояса; поклонився сядеть, и гледит семо и онамо, яко бешен, и несть веселья в них, но печаль и смрад велик". Именно этим и "несть добр закон их". "В Немцах" послы не усмотрели "красоты" в храмах. Таковую обнаружили только у греков. Но ни о царях, ни о патриархе на сей раз ничего не сказано.