- Я хорошо помню, как однажды моя мама заказала по вашему каталогу занавески на кухню, - с улыбкой сказала Джесси-Энн Харрисону. - Они назывались занавесками для кафе и были в красно-белую клетку. Они надевались на специальные медные кольца, а сверху был волан. Моя мама очень хорошо готовит, - добавила она. - Я до сих пор вспоминаю, как хорошо пахло у нее на кухне, когда мы возвращались домой из школы, - домашним печеньем и хлебом, а на плите обязательно готовилось что-нибудь вкусное на ужин. А на окнах висели ваши занавески.
В темно-карих глазах Харрисона промелькнуло что-то похожее на грусть.
- Наша кухня была совсем другой. Она большая, вся в кафеле и всегда чистая. На ней хозяйничал повар из Франции, который готовил прекрасные обеды для гостей моих родителей, но у него никогда не хватало времени испечь печенье для маленьких мальчиков.
Джесси-Энн попробовала представить холодного, влиятельного мистера Ройла маленьким мальчиком, но ей это не удалось.
- Да это и не было нужно, - признался он, когда заметил ее сочувственную улыбку. - Я находился все время в школе, а на лето мы уезжали на Кейп-Код, позднее стали ездить за границу.
Образование он получил вначале в школе, потом в Принстоне, позднее закончил Гарвард.
Он рассказал, что по национальности еврей, что был однажды женат, но его жена умерла совсем молодой, у него остался сын, который практически был ровесником Джесси-Энн (на самом деле Маркусу было восемнадцать лет). За это время у него было несколько знакомых женщин, но ни одна из них не смогла заменить ему Мишель, его возлюбленную с детских лет и мать его сына. Сейчас он живет со своей матерью в огромном пентхаусе на Парк-авеню, а когда Маркус приезжает на каникулы, то останавливается у них.
- Вот, - закончил он, - вы все и узнали.
- Все? - переспросила удивленная Джесси-Энн.
- Все, что касается меня - моего прошлого и настоящего.
- О нет! Я не думаю, что вы рассказали мне все, - задумчиво произнесла она. - Но, может быть, остальное я узнаю сама?
Смакуя маленькими глотками чудесное шампанское, которое он заказал, она ругала себя за то, что с каждой минутой он нравился ей все больше и больше. Он по-настоящему богат, еврей - и живет с матерью! Какие вообще шансы у нее? Она должна была бы думать сейчас о том, чтобы получить работу, а не любоваться карими с поволокой глазами Харрисона и его гладко выбритыми щеками с едва заметной синевой, надменным изгибом губ.
- Мистер Ройл, - смело начала она, хотя называла его по имени незадолго до этого. - Нам следует поговорить о деле. Ведь я пришла в агентство с целью получить работу модели "Ройл". Я полагаю, что должна спросить вас: могу я рассчитывать на эту работу или нет? Для меня это очень важно, понимаете? Очень важно.
- Джесси-Энн, - спокойно сказал Харрисон, беря ее за руку. - А что вы думаете о том, чтобы выйти за меня замуж?
Шампанское выплеснулось из ее бокала на юбку. Наклонившись, он с улыбкой протянул ей салфетку.
- Естественно, спешить с ответом не надо, - успокоил он. - У вас будет много времени подумать над моим предложением и ближе узнать меня.
Его рука сжала ее руку, и она почувствовала, что краснеет, встретившись с ним взглядом.
- И знаете, Джесси-Энн, - продолжал он, - вы получите работу модели, даже если откажетесь стать миссис Ройл.
- А если соглашусь? - завороженно спросила она.
- Тогда никакой работы манекенщицей, никаких моделей "Ройл". Вы будете моей женой.
В течение двух недель они встречались каждый вечер. Стоило ему лишь дотронуться до ее руки, или просто молча сесть рядом в машине, или искоса взглянуть на нее в темном зале театра, ноги у нее становились ватными. А от легкого прощального поцелуя с пожеланиями спокойной ночи у порога ее дома - поцелуя, в котором чувствовалась сдерживаемая страсть, - у нее захватывало дыхание и кружилась голова от мыслей, что будет, если он поцелует ее по-настоящему, если он не остановится на этом, если он будет ласкать ее как любовник.
* * *
Харрисон Ройл не был человеком, который действовал необдуманно, но в тот пасмурный полдень, когда Джесси-Энн вошла в дверь его кабинета, а ее светлые волосы осветили комнату солнечным светом, он почувствовал, что произошло что-то необыкновенное в его привычной серой жизни. Очарование молодости вошло в его сердце и осталось там. Он смотрел на нее, был рядом, слушал, как она говорила, и чувствовал, что снова становится молодым: таким, каким был, когда была жива Мишель. Последние десять лет он целиком посвятил себя работе. Джесси-Энн была сама жизнь. Он сказал ей, что, несмотря на ее холеную внешность и лоск, она кажется ему такой же свежей и молодой, как если бы никогда не уезжала из Монтаны, - и он любил ее за это.
Харрисон посвятил ее во все подробности своей жизни, рассказал ей о своей работе, о домах на Парк-авеню, Кейп-Коде и Багамских островах. Он рассказал ей о матери и сыне, но ни одного раза ни словом не обмолвился о своей покойной жене Мишель. Он объяснился ей в любви, обещая боготворить ее и что ей никогда не нужно будет работать, потому что он сам будет заботиться о ней. И конечно, у них будут дети.
Каждое утро из агентства, где работала Джесси-Энн, раздавались звонки, а на ее автоответчике скопилось несколько сообщений, на которые она и не думала отвечать, и впервые в жизни она забыла о своей работе. В конце третьей недели, когда она должна была бы находиться в Париже на демонстрации мод, они вылетели во Флориду на его личном самолете, сделав остановку, во время которой зарегистрировали свой брак у местного судьи небольшого городка, где их не знала ни единая душа и они никого не интересовали, не считая одного очень приятного человека и его секретарши, выступивших в роли свидетелей. Затем они отправились в дом Харрисона на Эльютеру, чтобы провести там медовый месяц.
Большая белая вилла на берегу океана была самым подходящим местом для двух влюбленных - это был длинный низкий белый дом на мягком, как шелк, песчаном берегу, откуда открывался вид на бесконечное зелено-голубое море и чистое, без единого облачка, небо. В саду цвели олеандры, гибискусы, бугенвиллеи и жасмин со сладковатым ароматом, а над ними возвышались пальмы ярко-изумрудного цвета. Имелся катер, чтобы добраться через бухту в клуб "Виндмер айленд", где на обед можно было полакомиться лангустами и терпким белым вином, или просто покататься на водных лыжах и исследовать другие небольшие необитаемые бухточки. Была еще пятидесятифутовая яхта, оснащенная всем необходимым для подводного плавания, на которой Харрисон провел немало времени, потягивая виски и ожидая, когда же большая рыба проглотит наживку.
В клетчатой рубашке Харрисона и белой бейсболке, которая защищала ее от солнца, Джесси-Энн училась забрасывать удочку и удерживать добычу на крючке. Она умудрилась даже поймать небольшого тунца, правда, одного, но все равно это был улов.
Тут же находилась и яхта поменьше, в сорок футов, на которой Харрисон демонстрировал Джесси-Энн основы мореходства, крепко прижимая ее к себе в ужасе от того, что ее может задеть парус, который поворачивал на ветру в разные стороны, и читая ей нотации о необходимости быть осторожной. В гараже стояли три автомобиля - белый "астон-мартин" с мягкими голубыми сиденьями, ярко-красный "порш-928 С" и длинный серебристый грузовик "мерседес". Блестящий желтый вертолет стоял на площадке перед домом, а личный восьмиместный самолет ждал команд Харрисона в аэропорту Гавернорз-Харбор.
- Игрушки богачей, - прокомментировал он с детской улыбкой на лице.
Вечера на Эльютере были теплыми и мягкими, и они садились на веранде, наслаждаясь ветерком, дувшим от вентиляторов на потолке, и потягивая прохладительные напитки в рубиновом свете садившегося солнца. Слуга в белой куртке подавал им ужин, а потом они босыми прогуливались по серебристому от лунного света берегу. Они бросали камешки в тихую темную воду океана и останавливались каждые два метра, чтобы поцеловаться.
Позже, лежа обнаженными на широкой, с большим количеством подушек кровати, они утоляли свою страсть друг к другу. Джесси-Энн пришла к выводу, что Харрисон был чудесным любовником, нежным и страстным, с сильным, упругим телом. Он умел сдерживать свои чувства до того самого момента, когда она жаждала взрыва его страсти больше всего на свете. Она молила его об этом, а потом было несколько блаженных мгновений, когда они сливались в одно целое. Продолжая обнимать друг друга, они засыпали, и прохладный предрассветный воздух проникал в спальню через открытое окно.
Харрисону хотелось узнать о ней все, что только можно, и она рассказывала ему о своем детстве и юношеских годах, о школе и друзьях, но она так и не рассказала о злобных, полных ненависти письмах, которые приходили ей все эти годы. Объяснялось это тем, что, поглощенная счастьем, которое обрушилось на нее, она просто не вспоминала о них. Зато она рассказала ему о своих возлюбленных.
Джесси-Энн, по-своему легкомысленно, ничего не скрывала от него и откровенно рассказала ему о своей детской влюбленности в Эйса Маккларена, а также о более серьезных романах, которые заканчивались или дружбой, или слезами. Она очень удивилась, когда Харрисон отвернулся с потемневшим от гнева лицом.