– Не волнуйтесь, глаз с нее не спущу! – заверила Фенела. – И еще одно, мистер Боггис… остальную сумму вы ведь вышлете на мое имя, хорошо?
– Похоже, ваш отец будет не против, – с легким сомнением сказал мистер Боггис, – хотя так не принято, честное слово. Вот если вы сумеете получить от него письменное распоряжение на этот счет, то я был бы просто счастлив исполнить вашу просьбу!
О, сделайте милость, мистер Боггис! Вы же знаете моего отца!
– Да уж, знаю – что верно, то верно!
Фенеле почудилось, что мистер Боггис бросил на нее взгляд, исполненный искренней симпатии, прежде чем приподнял над седеющей головой старомодную фетровую шляпу и исчез в темной утробе старомодного такси.
Девушка, все еще в душе опасавшаяся, что основную сумму за картину ей получить не удастся, тем не менее уже стала обладательницей аванса в пятьсот фунтов.
– Если только сумеем забрать и остальные деньги, – внезапно сказала Фенела, – то мы с тобой, My, съездим отдохнуть. Ну и что, что война? Какая разница!
Голос Фенелы звучал оптимистично, однако в душе ее затаился страх: а что, если картина вообще не будет завершена?
Волнение повлекло Фенелу к двери и заставило распахнуть ее. Девушка выглянула в коридор, прислушалась, но ничего не услышала.
– Сейчас они вроде успокоились, – сообщила она. – Боюсь, ты все преувеличила.
– Да нет же, говорю тебе! – возмутилась My. – Илейн ругалась, как матрос! Сказать, что она говорила?
– Нет, лучше не надо, – решительно отказалась Фенела. – На твоем месте я бы немедленно забыла услышанное.
– Ничему новому для себя я от нее не научилась, не бойся! Ну не будь такой строгой, Фенела; порой слушаешь тебя – ну будто тетка престарелая какая-нибудь, лет шестидесяти трех, не меньше!
– Да откуда тебе знать, глупышка, как ведут себя престарелые тетушки?
– Как – откуда? Достаточно на других посмотреть, то есть на чужих теток! Слушай, Фенела, а ты когда-нибудь думала, как выглядят наши собственные родственники?
– Да, частенько, – чистосердечно призналась Фенела. – Но так ни до чего определенного и не додумалась.
– А я, знаешь, твердо решила: напишу им и попрошусь в гости, – заявила My.
– Ox, My, ни в коем случае! – всполошилась Фенела, цепенея от ужаса при одной мысли о подобном поступке. – Уж не говорю, что это будет страшно некрасиво по отношению к папе! Кроме того, если бы они действительно интересовались нами, то давным-давно сами бы сделали первый шаг к знакомству.
– Ага, вот потому-то я до сих пор и не писала им, – подхватила My. – По-моему, это жуткое свинство с их стороны – ни разу даже не попытаться хотя бы взглянуть на нас! Они, пожалуй, хотят, чтобы мы пожинали то, что посеяла наша мамочка!
Фенела расхохоталась.
– А не кажется ли тебе, что мы сами делаем из себя посмешище? Знаешь, мы и не заметили, как у нас с тобой развился настоящий комплекс на этой почве.
– Ну, не знаю… – пожала плечами My. – Мы же все равно не похожи на других людей. А как бы я хотела стать самой рядовой девчонкой, как все в нашей школе.
Ох, видела бы ты нашу директрису, когда чьи-нибудь мамаши являются в школу! Пускай они тупые уродины, но она прямо готова наизнанку вывернуться, чтобы им угодить, особенно знатным всяким, с титулом…
– Милая моя, тебе ничего не остается, как выйти замуж за герцога, тогда все будут суетиться вокруг твоей особы, а ты только знай себе командуй!
– О, как бы это было здорово! Ой, Фенела, открыть тебе один секрет?
Однако что там собиралась поведать сестре My, навеки осталось тайной, ибо в этот момент снизу, из холла, раздался свирепый вопль Саймона:
– Фенела! Фенела!!!
– Что такое? – всполошилась Фенела, распахнув дверь и сбегая к нему.
– Дай бинт, йод или что-нибудь! – он вытянул вперед руку, и дочь увидела на запястье порез, обильно кровоточащий.
– Что ты с собой сделал? – изумилась она.
И, не дожидаясь ответа, бросилась наверх, в детскую, где в аптечке над раковиной Нэнни хранила все необходимое для первой медицинской помощи.
В один миг девушка схватила йод, ножницы, бинт и вату. Саймон внизу, в холле, ожидал ее возвращения.
– Пойдем лучше в туалет, – предложила дочь. – Вдруг рана грязная – я промою.
– Чистая она, не надо.
– Ну как это тебя только угораздило?!
– Это не меня. Это дьявол Илейн… Еле-еле удалось перехватить ее руку, а то всадила бы лезвие мне в самую грудь.
– Боже мой! – вскричала Фенела. – Да что с ней творится такое?! С чего бы это вдруг?!
– Так, рассердилась на меня малость, – отвечал Саймон с обезоруживающей улыбкой. – Портретик ей не понравился…
– А что там такого плохого?
– Ничего там такого плохого нет. Просто не понравился, и все. Хотела исполосовать холст на куски, да я не дал – вот и повернула оружие против меня.
– Картина окончена?
– Практически да. Еще парочку часов – платье кое-где отделать, – и хватит.
– Что же, я никому не позволю испортить картину, – с мрачной решимостью объявила Фенела. – Она моя, Саймон. Ведь ты же обещал, правда?
– Ну, тебе придется изрядно попотеть, чтобы заполучить ее: Илейн пойдет на все ради ее уничтожения, ни перед чем не остановится, даже если придется весь дом спалить…
– Да что ты там такое нарисовал?! – не выдержала Фенела.
Она закончила бинтовать его запястье и уже собралась было отнести все вещи наверх.
– Хочу посмотреть на нее.
– Тогда пошли.
Девушка догадывалась, что отец отколол какую-то шутку, немало его позабавившую, и скорее поспешила в мастерскую. Илейн нигде не было видно, зато картина стояла на мольберте – целая и невредимая. Фенела подошла к ней и буквально остолбенела… Это было жестоко, почти зверски жестоко, хотя так тонко и умно написать портрет мог только Саймон Прентис.
Чем больше она смотрела, тем яснее понимала, что Саймон это задумал с самого начала: и дочь задавалась – в который уже раз! – мучительнейшим вопросом: что же за человек такой ее отец?!
– Ну, что скажешь? – спросил через плечо дочери Саймон.
Фенела перевела дух.
– Восхитительно… но, Саймон, как только тебе пришло в голову?!
– Да так вот, ни с того ни с сего вдруг и пришло, – невозмутимо ответил художник.
Фенела вдруг заметила, что отец ее счастлив до умопомрачения и крайне доволен собой: вылитый мальчишка, которому удалось ловко провести кого-нибудь!
Фенела подумала, что и в самом деле уж Илейн-то досталось не на шутку! И если Саймон хотел одержать над ней верх, то это ему несомненно удалось. Женщина сидела на картине почти спиной к зрителю, глядясь в створку трельяжа. Потрясающей красоты волосы рассыпались по плечам, червонное золото локонов особенно искусно перекликалось с золоченой рамой зеркал и купидонами, приподнимающими завитки резных лент над центральной частью.
Мягкий свет лился откуда-то из глубины картины, оттеняя стул и столик, высекая блики на округлостях ножек и старинной резьбе. Но что это все значило по сравнению с изображением лица женщины, смотрящейся в зеркало.
Она была красива, никто не стал бы этого отрицать, но – увядающей, обреченной красотой…
Саймону, с его удивительным чутьем художника, удалось одновременно превознести красоту Илейн и – уничтожить ее!
Прентис написал свою подругу гораздо более привлекательной, чем она была на самом деле, а потом все испортил всего несколькими мазками кисти, после чего в выражении лица женщины явственно проступили страх и отчаяние.
Стоило только взглянуть на картину – и вы почти физически ощущали то же самое, что приходилось переживать Илейн, наблюдая, как исчезает ее красота, как старость, подобно тяжкому недугу, посягает на прелесть ее женской плоти.
Замечалось что-то глубоко усталое, пожилое в ссутулившемся, погрузневшем теле.
Никаких слов не хватит, чтобы описать, как Саймону удалось схватить и отразить на холсте в одном-единственном портрете целую трагедию уходящей юности, уходящей от женщины, для которой молодость и красота значили слишком много; тем не менее Саймону это блестяще удалось!
Казалось, еще чуть-чуть – и различишь крошечные морщинки, начинающие образовываться в уголках глаз, загрубевшую линию подбородка и шею, потерявшую свою упругую округлость.
Да, это была картина, при виде которой не одна женщина вздрогнет от ужаса, однако в то же время это была картина, которая не могла не привлечь, не приковать внимания зрителя!
Впервые за все время пребывания Илейн в их доме Фенела испытала к ней искренний душевный порыв. Девушка жалела гостью, жалела со всей силой чувств, на какие только была способна. Она понимала, как прискорбно много значит для Илейн случившееся.
Ведь с этой минуты не только сама Илейн не сможет спокойно смотреться в зеркало, не вызывая у себя горьких воспоминаний о картине, но и друзья ее запомнят этот портрет навсегда. Такие вещи ничем не загладить, не искупить; никому не дано забыть – вот он, портрет умирающей юности, созданный рукой Саймона Прентиса!
И неудивительно, что Илейн пыталась уничтожить вещь, ранившую ее и уязвившую больше, чем что-либо на свете.
– Где она? – спросила у отца Фенела.
– Наверху. Вещи пакует, наверное. Фенела внимательно взглянула на него.
– И тебе все равно? – спокойным голосом осведомилась она.
Саймон пожал плечами.
– А какая мне, собственно, разница?
– По-моему, она в тебя влюблена…