Всего за 199 руб. Купить полную версию
- Ну да ей скоро восемнадцать, и для нее это обратится в проблему, если не сидеть невылазно в Испании. В Париже надо уметь хотя бы перекинуться словом с мужчиной в отсутствии дюжины женщин, заполнивших помещение и состоящих в большинстве своем в родстве с тобою. - Он это сказал шутливо, но в глазах была полнейшая серьезность. Долго и упорно всматривался Антуан в лицо Джона Генри, стараясь распознать, что притаилось во взгляде американца. - Она мила, правда? Нескромно с моей стороны говорить так про собственную дочку, однако… - Он словно в покорности развел руками и улыбнулся.
На сей раз Джон Генри ответил широкой улыбкой:
- Мила - не совсем точное слово. - А затем, чуть ли не как юнец, задал вопрос, от которого стал улыбчивым взгляд Антуана: - Она сегодня будет с нами ужинать?
- Если у тебя нет особых возражений. Думаю, мы отужинаем здесь, а потом заглянем в мой клуб. Матье де Буржон будет там сегодня вечером. Я ведь с давних пор обещал ему познакомить вас, как только ты приедешь.
- Вот и отлично. - Однако улыбнулся Джон Генри не оттого, что речь шла о Матье де Буржоне.
Он успешно разговорил Рафаэллу тем вечером, а также на третий день, когда пришел к ним в дом к чаю. Пришел специально чтобы увидеть ее, принес ей две книги, о которых упомянул за тем обедом. Она опять вспыхнула и погрузилась в молчание, но теперь он умело растормошил ее, вовлек в беседу, и к концу дня они почти уж стали приятелями. В последующие полгода она привыкла воспринимать его как человека уважаемого и почитаемого почти наравне с отцом, а когда поехала в Испанию, то описывала матери словно какого-нибудь дядюшку.
Именно в этот ее приезд Джон Генри появился в Санта Эухении вместе с Антуаном. Побыли они всего два дня, но и за этот срок американец успел очаровать Алехандру и орды прочих, собравшихся в Санта Эухении в ту весну. Уже тогда Алехандра догадалась о намерениях Джона Генри, в отличие от Рафаэллы, которая о том не ведала до лета. Тогда пошла первая неделя ее каникул, через несколько дней предстоял отлет в Мадрид. Покамест она с удовольствием проводила оставшийся срок в Париже, а когда приехал Джон Генри, позвала его прогуляться вдоль Сены. Беседовали о бродячих артистах, о детях, и она просияла, рассказав ему о своих двоюродных сестрах и братьях, живущих в Испании. Похоже, детей она обожала, и становилась особенно красива, когда бросала на него взгляд своих огненных темных глаз.
- А сколько детей хотела бы ты, Рафаэлла, иметь, когда будешь взрослая? - Он всегда без запинки произносил ее имя, что было ей приятно. Ведь американцу трудно это имя выговорить.
- Я уже взрослая.
- Да ну? В восемнадцать-то лет? - Он весело глянул на нее, но что-то непонятное ей просвечивало в его взоре. Некая усталость, старость, мудрость, печаль, словно он, к примеру, вспоминал сейчас о своем сыне. Он уже поведал ей о нем. Она же рассказала ему про своего брата.
- Да, я взрослая. И собираюсь поступить осенью в Сорбонну.
Они улыбнулись друг другу, и ему не без усилия удалось сдержать себя и не поцеловать ее незамедлительно.
Прогулка продолжалась, и он раздумывал, как бы сделать предложение и не сошел ли напрочь с ума, коль вознамерился это предложение сделать.
- Рафаэлла, ты не подумывала о том, чтобы поступить в колледж в Штатах?
Они медленно шли вдоль Сены, обходя детей, она задумчиво обрывала лепестки с цветка. Но вот взглянула на спутника и покачала головой.
- Едва ли получится.
- А почему бы нет? Английским ты владеешь отлично.
Вновь она отрицательно повела головой, вновь взглянула на него, в глазах стояла печаль:
- Мама ни за что не отпустит меня. Там… там все слишком непохожее на привычный ей уклад. И так туда далеко…
- А тебе по нраву этот уклад? Отец твой живет совсем иначе, чем она. Подойдет ли тебе существование в такой вот испанской манере?
- Сомневаюсь, - сказала она прямо. - Но боюсь, выбора мне не предоставлено. По-моему, папа всегда имел в виду привлечь Жюльена к делам своего банка, а это предполагало соответственно, что я помещусь в Испании вместе с мамой.
Провести всю оставшуюся жизнь в окружении дуэний… мысль о такой перспективе для нее была ему невыносима. Даже на правах друга желал он ей большего. Хотелось видеть ее вольной, оживленной, смеющейся, независимой, а не погребенной в Санта Эухении одинаково с матерью. Не годится такое для этой девушки, чувствовал он душой.
- Тебе, по-моему, не стоит на это соглашаться, если у самой нет такого желания.
Она ответила ему улыбкой, в которой читались послушание и девичья мудрость:
- В жизни существуют обязанности, мистер Филипс.
- Не в твоем же возрасте, малышка. Слишком рано. Ладно, кое-какие обязанности есть. Например, ходить в школу. И слушаться родителей, в достаточной мере. Но ты не обязана перенимать чужой уклад, если тебе нежелательна такая жизнь.
- А тогда какая? Нечего другого я не знаю.
- Это не довод. Тебе хорошо в Санта Эухении?
- Иногда. А иногда нет. Порой я нахожу всех тамошних дам нудными. А маме они по сердцу. Она даже берет их с собой в путешествия. Разъезжают целым табором, едут себе в Рио и в Буэнос-Айрес, и в Уругвай, и в Нью-Йорк; отправится мама в Париж, так и то в их сопровождении. Они постоянно напоминают мне девочек в пансионе, такие… они… - извиняющимся был взгляд ее огромных глаз, - такие они глупые. Правда ведь?
Отвечая на ее взгляд, он согласно кивнул:
- Пожалуй, отчасти так, Рафаэлла…
При этих его словах она замедлила шаги, остановилась и обратила свое лицо к нему, искренняя, совершенно не отдающая себе отчет в собственной красоте; ее стройная изящная фигура склонилась к нему, глаза смотрели в глаза столь доверчиво, что он побоялся сказать больше.
- Да?
Тут выдержка оставила его. Сил не было терпеть. Пришлось…
- Рафаэлла, дорогая, я люблю тебя…
Такие слова столько раз раздавались шепотом в тихом воздухе Парижа, и его четко обрисованное выразительное лицо приблизилось перед тем мгновением, когда он поцеловал ее.
Губы его были ласковы и нежны. Язык ощупывал ее рот словно от бесконечного голода по ней, но и ее губы тесно прильнули, руки обхватили его шею, она тесно прижалась к нему всем телом, так что вскоре он со всею предупредительностью отстранился, не желая дать ей осязать, какое нестерпимое желание испытывает его лоно.
- Рафаэлла… Как долго я желал поцеловать тебя. - Он поцеловал ее снова, и она женственно улыбнулась от удовольствия, какого он прежде никогда не читал на ее лице.
- А я тебя. - Тут она приопустила голову, как школьница. - Врезалась с первой встречи. - И смело улыбнулась ему. - Ты такой красивый. - Теперь она его поцеловала. Взяла за руку, чтобы, казалось, повести дальше вдоль Сены, однако он покачал головой и задержал ее руку.
- Прежде нам надо кое о чем договориться. Ты не прочь присесть? - И направился к скамейке, а она вместе с ним.
Она пристально взглянула, и что-то насторожило в выражении его глаз.
- Что-нибудь не так?
- Нет-нет, - усмехнулся он. - Но если ты, малышка, думаешь, будто я отправился с тобой просто миловаться, как в былые времена говаривали, то ошибаешься. Мне нужно спросить у тебя нечто, и целый день я боюсь это сделать.
- А что именно? - И сердце ее застучало, и голос стал совсем тихим.
Он смотрел на нее какое-то время, показавшееся бесконечностью, лицом к лицу, крепко держа ее руку в своей.
- Выйдешь ли ты за меня замуж, Рафаэлла? - Расслышав ее короткий вздох, он закрыл глаза и вновь поцеловал ее, затем медленно поднял взгляд, увидел слезы на ее ресницах и улыбку, какой прежде не замечал за нею.
Улыбка делалась все шире, последовал кивок:
- Да… Я согласна…
Свадьба Рафаэллы де Морнэ-Малль-и-де Сантос-и-де Квадраль и Джона Генри Филипса IV прошла с редчайшим размахом. Состоялась она в Париже. Был дан завтрак на двести персон в день гражданской церемонии, обед для полутораста родственников и "ближайших друзей" тем же вечером, а назавтра боле шестисот человек явилось на венчание в Собор Парижской Богоматери. По общему мнению, более роскошного празднества и приема нельзя было припомнить. Знаменательно, что удалось достичь соглашения с прессой, что в обмен на полчаса, в которые Рафаэлла и Джон Генри покажутся перед фоторепортерами и ответят на имеющиеся вопросы, их на все дальнейшее время оставят в покое.
Свои отчеты о свадьбе поместили "Вог", "Вименз вир дейли", а на следующей неделе и "Тайм". Во время бесед с журналистами Рафаэлла в полном отчаянии вцеплялась в руку Джона Генри, глаза ее казались еще больше и темнее на побелевшем как снег лице.