ПРИВЕТ - БРАТИШКА!
За массивными дверьми здания Коллегии вовсю веселилось майское утро.
- Мне кажется, нам необходимо поговорить. К сожалению, я остановилась в гостинице. Мы могли бы посидеть в кафе.
- Я тоже живу в маленьком отеле. Все устроил господин Зипуш, и даже дал немного денег… - он замялся.
- Тогда поищем место поскромнее, - сказала я, истолковав его реплику о деньгах как заявку на некредитоспособность.
Из переулка мы попали к зданию Университета и направились вправо по Рингу, присматривая удобное место.
На тротуарах в скверах уже красовались вынесенные столики и я нырнула в густую зелень сквера, приметив непритязательное кафе среди цветущих штабелей герани. Мы выбрали столик с краю, хотя все остальные были тоже свободны, и мой спутник, пододвигая металлический, выкрашенный белой краской стул, больно задел ножкой щиколотку.
- Ой, простите… Я не думал, что кресло такое легкое и сильно размахнулся.
- Пустяки, - я взяла у официанта карточку, чтобы предложить гостю блюда, но он отрицательно замахал руками:
- Кофе, только черный кофе!
- А мне - "вайс гешприц". Это белое вино пополам с минеральной водой, - объяснила я Мишелю. - Как вас удобней называть, - Майкл, Мишель, или, как там сказал Зипуш, - Михайло?
- Вообще, у нас употребляют отчества - Михаил Семенович. Но мы же родственники и лучше просто - Микки.
- Как? - удивилась я такому неожиданному сближению.
- Наверно, это слишком интимно или по-детски? Так звала меня бабушка, считая, что использует европейский вариант, - засмущался он.
- Ну, это было уже давно, - невинно заметила я. - Давайте лучше Майкл, - как-то привычней, если вы предпочитаете говорить по-английски.
Не могла же я объяснить, что немолодой мужчина с такой внешностью и в таком костюме никак не может быть "Микки", пусть мне Зипуш даже докажет наше ближайшее родство. Он был, пожалуй, высок, но щупл и как-то скомкан. Ощущение зажатости, напряженности исходило прежде всего от умопомрачительного черного костюма с белой рубашкой и темным широким галстуком в серую полоску, будто он и впрямь собирался на похороны. Костюм был стар, хронически мят и обладал способностью притягивать мелкий мусор зрелище не из радостных. Рубашка господина Арсеньева вполне могла оказаться нейлоновой, во всяком случае, только тогда, в эпоху капрона и нейлона носили подобные галстуки. Он, очевидно, постригся перед самой поездкой, и сделал это настолько неудачно, что форма головы под коротко снятыми, цвета красного дерева, волосами казалась чрезмерно вытянутой, а уши большущими. Ну куда он смотрел? Раздраженная старательно подчеркнутой невзрачностью кузена, я с удовольствием открывала в его внешности все новые несуразности. Но парфюм у "Микки" был неплохим, я даже могла бы поручиться за фирму "Диор", а ботинки он старательно прятал.
- Вы живете в Париже, Дикси? Это не слишком фамильярный вопрос? - он посмотрел на меня с извинением, словно задал на экзамене симпатичной студентке чересчур сложный вопрос.
Откуда мне было знать, что оборот "жить в Париже" имеет для россиянина подтекст анекдотического шика, граничащего с издевкой.
- Бабушка оставила мне небольшую квартиру на третьем этаже старого дома. Родители погибли в автомобильной катастрофе. Десять лет назад, поспешила добавить я, заметив взрыв сочувствия в его глазах.
Он вообще смотрел очень внимательно, очевидно, из-за трудности в языке, стараясь не упустить смысл и ловя каждое слово, как разгадку шарады. Я продолжала уже помедленнее:
- Мой отец был экономистом. Клавдию Бережковскую я видела одиножды в детстве, затем бабушка с ней поссорилась по идейным соображениям. Я тоже хотела стать экономистом, но ещё в колледже попала в кино.
- Вы - актриса?! - И снова та же интонация, что и в обороте "живете в Париже".
Господи, я просто пугаю собеседника своими выдающимися биографическими данными!
- Да, я киноактриса и живу в Париже. Поверьте, в этом нет ничего страшного, Майкл…
Он опустил глаза и задумался:
- Нет, это совсем не просто быть актрисой и жить в Париже. Вы сильная женщина.
Я засмеялась:
- Потому что выжила в жизненной схватке в "капиталистических джунглях" и даже не сошла с ума?
- Да. Потому что остались сами собой. И ничего не изображаете.
- Откуда вам знать, какая я в самом деле? Может, жадная, злая. Вот начну отсуживать вашу долю наследства.
- Я и так отдам, не надо судиться… Только ведь вы не возьмете.
- Конечно, не возьму. Да и вы не дадите. Вы же ещё толком не разобрались, Майкл, что там за богатства ожидают счастливых наследников… Вы состоятельный человек?
Не надо было его смущать, ведь уже понятно и без вопросов, что о "состояниях" он наслышан лишь из классической литературы и раздела светской хроники, если у них таковой есть.
- Наверно, да. У меня есть все, что нужно для жизни и работы. Теперь есть. Когда у нас гласность и перестройка… Свобода-то ведь нам раньше только снилась… как и ваши Парижи, Вены…
- Вы были настроены против советской власти?
Он со вздохом посмотрел на меня, а в глазах толпилось столько ответов, что он не подобрал ни одного и лишь махнул рукой.
- Вот когда поселимся с вами в фамильном имении и вечерами станем пить чай по-соседски, я расскажу вам страшную сказку… Только зачем вам страшная?
- Майкл, если не секрет, вы работаете в государственном учреждении?
- В государственном, российском… Посмотрите, как здорово! Я все рассматривал, рассматривал, и лишь сейчас догадался! - Он кивнул на двухметровую пирамиду герани. - Сделана пластиковая тумба с отверстиями, а внутрь насыпана земля. В каждую дырку посажен кустик - получилось цветущее дерево!
- Вы никогда не были за границей?
- Был. В Польше, в Словакии и даже в Югославии, когда там не воевали. А хотелось… ух! Хотелось сюда и в Париж, и в Стамбул, и в Женеву! Вы не знаете, какие у нас там, за железным занавесом, любознательные люди водились! - Он опять махнул рукой.
- Это тоже - тема для вечернего чая в поместье? - поняла я.
Он благодарно улыбнулся:
- С вами очень легко говорить. Ведь с этим Зипушем я и двух слов не мог связать. А вы все понимаете, хотя я, конечно, варварски коверкаю язык. Учил, учил десять лет! Книжки читал, а говорить не приходилось… Вот только сейчас прорвало!
- Я никогда не учила языка специально, разве только в школе и колледже. Но приходилось много работать и общаться с иностранцами. Как-то сам по себе появился английский, итальянский, немецкий. Конечно, я говорю плохо, не совсем правильно, но ведь главное: мы сидим и беседуем!
- Именно! Мы сидим и беседуем! - с удовольствием повторил Майкл фразу с интонационной точностью и с осознанием невероятности обозначенного ею факта.
Когда он улыбался, лицо казалось славным и не таким уж мятым. А руки, теребившие салфетку с веселеньким пожеланием приятного аппетита, были просто великолепны.
- Знаете, Дикси, я смотрю на эту розовую салфеточку с наивной и стандартной для этих мест надписью, а мне хочется спрятать её в карман и забрать - как воспоминание о другой цивилизации… Где люди считают друг друга людьми, или хотя бы изображают это, черт подери…
- Вы явно делаете успехи, Майкл. Наши упражнения в языке достигли таких высот, что мы можем решить, когда направиться в Россию. А главное, стоит ли это делать?
Стараясь понять смысл моей фразы, он прищурился:
- Вы сомневаетесь, стоит ли принимать всерьез последнюю волю покойной?
- Я, в сущности, не знала Клавдию. А московских родственников - тем более. Они вряд ли обрадуются, увидев какую-то чужую, заезжую даму.
- Зря вы, Дикси. Покойная выразила свою волю и мы должны её выполнить. Возможно, это важнее для нас, чем для Клавдии и погребенных в Москве.
- Вы верующий, Майкл?
- Увы. Никак не получается. Хотел бы.
- Ладно. Вы меня как-то сразу уговорили. Но вначале взглянем на поместье, чтобы оценить великодушие нашего поступка - я имею в виду паломничество ко гробам. - Я открыла сумочку, выискивая шиллинги. - Ну что, Майкл, до завтра?
- До завтра, Дикси, - он поманил официанта и достал кошелек.
- Прекратите, вы же в гостях! Здесь какие-то копейки. - Я дала официанту деньги и вывела кузена в аллею.
- Вы совершенно зря помешали мне расплатиться. У меня достаточно денег на питание и гостиницу. А ем я совсем мало. Утром загляну в музеи - везде билет стоит не менее ста шиллингов. Так что сейчас растрачу весь свой обед.
- Боже, голод ради искусства! Какие возвышенные потребности! Завтра о вас напишут газеты! - Я закинула на плечо ремешок сумочки. - Пойдемте-ка лучше гулять. Надо смотреть живой город.
- Только, позвольте, гидом буду я, - предложил Майкл свой локоть.
Никогда ещё мне не приходилось шататься по весеннему, переполненному цветами и солнцем городу под руку с человеком в похоронном костюме и скверных (я таки разглядела) зимних ботинках. На нас оглядывались венские бело-розовые праздно-внимательные старушки. Пусть думают, что я прогуливаю прибывшего из провинции дядюшку. Майкл вывел меня на Ринг и начал экскурсию.
Наверно, он основательно ознакомился с путеводителем, собираясь в эту поездку - имена архитекторов и даты так и сыпались в его рассказе.
- Здесь полно кафе, Дикси. В Европе кофе стал модным напитком после турецких войн. Когда австрийца отбили осаду великого визиря Кара-Мустафы в 1683 году, они обнаружили среди трофеев мешки с зернами, которые приняли за верблюжий корм… Потом распробовали, а великий композитор Иоганн Себастьян Бах написал даже "Кофейную сюиту", где с юмором отразил это увлечение.