Это прозвучало с упреком. Я увиделась себе холодной маленькой рыбешкой, которая выскользнула из рук умирающего с голода. Я попыталась заглушить необъяснимый стыд виски, и Пол поддержал меня. Выпив, он вдруг пустился в рассуждения о Достоевском. Для всего мира русская литература начинается с Достоевского. А часто им и заканчивается.
Пол поставил согнутую руку на подлокотник кресла и, говоря, все время касался мизинцем губ, словно пытался унять зуд. Этим безотчетным движением он настолько приковал мое внимание к своим губам, что я ничего уже больше и не видела.
Внезапно Пол замолчал и тихо спросил: "Что?" Я встала, и он тоже начал выбираться из кресла. Мы шли друг другу навстречу, а воздух все сгущался, и когда мы встретились посреди комнаты, я просто упала ему на руки.
- Пожалуйста, - простонал Пол мне в шею и стиснул так, что у меня навернулись слезы. Но не от боли, а от этого горького "пожалуйста".
Мы двинулись к дивану вслепую, задыхаясь от поцелуев, и я знала, что уже не скажу "нет". У меня захватило дух от того, каким он оказался тяжелым, и это было великолепно. Он словно вбирал меня всей своей плотью, чтобы мы стали одной, и никогда не смогли разделиться. Мы срывали одежду так яростно, что только чудом все уцелело. Мы торопились, будто обоим оставалась четверть часа до казни, и это были наши последние минуты.
Каждым прикосновением Пол умолял и настаивал, он завоевывал меня, и я впервые узнала, как это радостно - быть побежденной мужчиной. Со Славой я этого не испытала, потому что он всегда перекладывал инициативу на меня и снисходительно говорил: "Ну, соблазняй меня, если тебе это надо". Подразумевалось, что он выше плотских утех. И все во мне протестовало.
Пол всхлипнул потом, и эта слабость привела меня в восхищение. Он оказался невероятным мужчиной и мог позволить себе заплакать. Он так долго был сильным в этот бесконечный день.
- Ты сказала… Что должна любить…
- Я люблю тебя.
- Ты не шутишь? Может быть, я не понимаю? У меня английское чувство юмора.
- Это не шутка, Пол. Ты - самый лучший.
- Правда? - он так обрадовался, будто и не подозревал о том, что люди всегда говорят в постели о любви.
- Нога не болит?
- Нога? Я забыл про нее.
- Надо поосторожнее. Швы могут разойтись.
Пол беспечно откликнулся:
- Твой папа скажет врачу зашить меня еще раз. Он пригласил меня на обед. Почему? Я удивился.
Меня так и затрясло от смеха:
- Я сказала, что давно уже сплю с тобой.
- О! - Пол вдруг смутился. - Что он подумал…
- Получается, что есть, то и подумал.
- Да. Что есть…
Он мягко прижал меня и горячо задышал в шею. Потом застенчиво прошептал:
- Я опять хочу тебя.
- О! - передразнила я. - А мне казалось, что тебе сорок семь лет.
- Я не старик, - обиженно заявил Пол, но все же признался:
- Такого не было раньше. С другими не было.
Я не стала спрашивать, много ли их было - этих других. Все равно на этот вопрос никогда не отвечают полной правдой. Да я уже и не могла ничего спросить, потому что тяжесть его тела выдавливала из меня все мысли.
На этот раз Пол уже не плакал. Он лег на спину и, улыбаясь, разглядывал высокий потолок. Я указала пальцем на причудливую трещину:
- Видишь? Там злобный карлик. Я его боюсь.
Он серьезно посмотрел на меня, на трещину и сказал:
- Не бойся. Я сильнее карлика. Я поднимаю гирю по утрам.
- Где же она?
Пол засмеялся:
- В Лондоне. Надо купить.
- Когда нога заживет. Я ее не дотащу.
- Надо купить машину, - озабоченно произнес он. - Будем кататься.
Я попыталась его урезонить:
- Здесь тебе подсунут какую-нибудь рухлядь. В Лондоне купишь.
- В Лондоне у меня есть. Я хочу здесь.
- Не стоит. Правда. Ты ведь здесь ненадолго? Меня вдруг так и пронзило: "А самого главного-то я и не знаю!"
- Я буду здесь год, - спокойно ответил Пол. - Такой контракт. Его можно продлить. А можно уехать.
Мы оба молчали, выжидая, потом Пол не выдержал:
- Ты поедешь со мной?
- Видно будет…
- Что - видно? Смотри. Я весь тут.
- Я не об этом, Пол. Люди меняются так быстро. Год - это очень большой срок. Мой муж уехал в Париж всего на неделю, а вернулся другим человеком.
Пол бесстрастно сообщил:
- Я уже был другим человеком. И уже менялся. Больше этого не будет.
- А каким ты был? - заинтересовалась я и, приподнявшись на локте, заглянула в его заполненные тьмой глаза.
- Плохим. И меня наказали за это.
Твой католический Бог?
- Да. Бог. И я сам. И люди. Все.
- Ты мне не расскажешь?
Он умоляюще произнес:
- Я не хочу, чтобы ты знала. Я был ужасным.
- Даже не верится, - призналась я. - Ты такой…
- Какой?
- Ну не знаю… Такой!
- Я хочу сказать, - Пол прижал меня к груди и зашептал в самое ухо: - Я буду любить тебя даже старушкой. У тебя не будет зубов… Грудь… Как это? Обвиснет. Ты будешь ходить с палкой. И никто не будет тебя любить. Только я. Почему ты плачешь?
- Потому что никто не говорил мне таких слов, - проскулила я.
Он погладил меня по голове, потом по спине: "Бедная девочка!" Приподнявшись, Пол заскользил губами по моей груди, и у меня отрывисто закололо в сосках, как было во время беременности, которую я прервала. Видно, Полу передалась моя мысль, потому что он спросил:
- Ты родишь мне ребенка?
- Пол! Мы только сегодня встретились!
Он зловеще пригрозил:
- Вдруг я завтра умру? Просто скажи.
- Тебе хочется услышать? Хорошо, Пол, я рожу тебе ребенка. Кого ты хочешь?
- О, все равно! Ребенка. Будет не стыдно жить.
- Что ты такое говоришь? Чего тебе стыдиться?
- Много…го. Очень многого. Не надо спрашивать.
Но я все же спросила:
- Ты никому этого не рассказывал?
- Никому.
Мне стало как-то спокойнее. Тайна, ни с кем не разделенная, как бы и не существует.
- Пол, пора спать. Я постелю тебе здесь, а сама пойду к себе.
Он легонько придавил меня рукой и быстро спросил:
- Потому что я не хочу говорить?
- Нет, что ты! Просто я боюсь задеть во сне твою ногу.
- О, не бойся. Пусть мне будет больно, ты не уходи. Ты сказала, что уйдешь, я уже начал умирать.
Я укоризненно покачала головой, хотя поняла, что это не отрезвит.
- Мы с тобой сумасшедшие! Или просто пьяные? Разве нормальные люди говорят о любви в первую же ночь?
- Я - ненормальный. Меня всегда так называли.
- И меня тоже. Вот нашли друг друга!
- Мы нашли друг друга, - серьезно повторил он. - Для этого я должен был приехать в Сибирь.
Я вспомнила, о чем давно хотела спросить:
- А правда, почему ты приехал именно сюда? В Москве, в Питере ты увидел бы больше интересного.
- Я хотел увидеть тебя.
- Пол, ну правда?
Он нехотя признался:
- Я хотел узнать, что такое сибирские морозы.
Его слова вызвали у меня умиление. Кому удалось, прожив полвека, остаться прежним любопытным ребенком? Я провела пальцем по его неславянскому носу, по широким бровям, подкрашенным темнотой, по губам, которые весь вечер мне так хотелось потрогать и которые теперь были в полном моем распоряжении.
- Мой романтик, - шепнула я, наклонившись к его лицу, - тебе не придется умереть здесь одному. Я останусь с тобой.
- Спасибо, - Пол прижался ко мне, как к матери.
- Но если я пну тебя во сне по ране, я не виновата!
- Да, - он легко рассмеялся. - Ты не виновата.
Глава 5
(из дневника Пола Бартона)
Я сознательно не ставлю даты, чтобы этот день не окутывал все трауром, когда я потеряю ее. Почему-то я абсолютно уверен, что потеряю. Я понял это в тот самый миг, когда она бросилась ко мне, едва не задев ту страшную пилу, что визжала, как взбешенная ведьма. Ее огромные синие глаза были полны ужаса и сострадания, а ведь она не имела ни малейшего представления о том, что происходит. Да я и сам, честно говоря, понимал не больше…
Я спросил у нее по-русски: "Кто вы?", хотя мог бы заговорить и на своем языке, ведь я ни на минуту не допускал, что передо мной - обычная женщина. Солнце сияло за ее спиной, освещая, как "Мадонну" Пизанелло. Это было похоже на Второе Пришествие (прости меня, Господи!), на озарение, которое окрасило все вокруг в синий цвет. И сосны, которые я так нелепо, неумело пытался спасти, и трава, политая моей кровью, и даже солнце, которому не было до нас никакого дела, - все вдруг приобрело оттенок синего, потому что ее глаза вобрали весь мир целиком.
Если б я все еще оставался режиссером, то снял бы о ней фильм в синих тонах. И сколько бы эйфории, пережитой в тот момент, я не вложил в каждый кадр, это все равно получился бы фильм о смерти. О холодной смерти с синеватой кожей, потому что никогда более явственно, чем в тот безумно счастливый миг, я так явственно не ощущал ее дыхания. Наверное, Дали тоже думал о ней, создавая свой синий "Глаз времени", ведь когда думаешь о времени, о вечности, то никогда не связываешь с этими понятиями ту жизнь, хлопотную и однообразную, которую ведешь. Я вовсе не одержим идеей смерти, и уже лет двадцать не помышляю о самоубийстве, однако, это не избавляет меня от ее постоянного молчаливого присутствия. И это хорошо, потому что помогает мне оценивать каждый свой шаг не с точки зрения мистера Смита, а с позиции Бога.