- Как? - допытывался он.
- Вы же католик, мистер Бартон. - Вы знаете, у кого искать ответ.
Пол сразу посерьезнел:
- О! Нельзя шутить с Богом.
- А я и не шучу.
- Нет?
- Нет. Наверное, вы жутко проголодались?
Он только виновато улыбнулся и пожал плечами.
- Это что, считается в Англии неприличным - признаться, что ты хочешь есть?
- Нет. Но… столько хлопот.
- Мистер Бартон, - сказала я с упреком, - я ведь уже говорила вам, что не отношусь к феминисткам. Я с радостью приготовлю вам ужин. Я всегда сама это делала. Только сначала…
Я сбегала на кухню и принесла банку со свежей малиной, которую собрала накануне, еще не подозревая, что мой бор уже готовятся пустить под пилы. Увидев ягоду, Пол обрадованно заерзал, как нетерпеливый ребенок, но я строго сказала:
- Не тяните руки! Я свои помыла, а вы - нет. Но вам лучше не вставать лишний раз. Давайте я помогу вам заморить червячка, мистер Бартон, а потом пойду готовить.
- Заморить червячка, - он засмеялся и с готовностью приоткрыл рот.
Я поднесла ягоду, и Пол взял ее губами. Потом еще одну и еще. Он ел из моих рук, как старый послушный пес, и я еле сдерживалась, чтобы не погладить его по голове.
"Почему он весь седой? - думала я, разглядывая его исподтишка. - У отца только виски чуть-чуть побелели". Но я уже знала, что не имею права спросить, ведь Пол терпеть не может хамства. А бестактность - это его начальная стадия.
- Когда я была ребенком, то представляла, что ягода это чье-то сердце. А белая завязь внутри - вонзенный кинжал. Мне нравилось думать, что, вытаскивая эту завязь, я спасаю сердца.
Мне хотелось его рассмешить, но Пол печально сказал:
- Есть такие кинжалы… Их нельзя вытащить.
- Любое сердце можно спасти.
- О! Вы такая девочка… Вы этого не знаете.
- В вашем сердце такой кинжал?
- Не надо, - попросил он. - Не надо о моем сердце.
Губы у него порозовели от малины и были влажными, как у младенца, потому что Пол то и дело облизывался. Если б я видела только его рот, то решила бы, что Полу не больше тридцати - настолько свежими были его губы. Мне мучительно хотелось провести по ним пальцем, чтобы убедиться, что они на самом деле такие мягкие, какими кажутся. И еще мне хотелось их нарисовать.
Едва Пол успел все съесть, как привели девочку, с которой я нянчилась. Алене только недавно исполнилось шесть лет. На мой взгляд, она воплощала собой мечту любой няньки, потому что была молчаливой, покладистой и больше всего любила читать самостоятельно. Мне Алена была приятна и с эстетической точки зрения: ее тихая красота напоминала о врубелевской "Девочке на фоне персидского ковра". Несколько раз я принималась рисовать Алену, однако ощущение соперничества с диким гением Врубеля меня подавляло.
Когда я познакомила их с Полом, он сразу взял маленькую руку девочки и усадил ее рядом с собой.
- Иди-иди! - неожиданно свойски махнул он мне. - Мы будем играть.
Притаившись в коридорчике, я прислушалась: Алена уже что-то чуть слышно рассказывала ему. Я прижалась к стене и взмолилась, запрокинув голову: "О Господи! Сделай так, чтоб он помолодел лет на двадцать…" Высокий отрывистый смех Пола заставил меня очнуться. Еще никому из людей не удалось помолодеть. Можно создать обман зрения, но природу-то не проведешь…
Я смотрела на пустую ладонь, перепачканную малиной, и видела, что все линии - и жизни, и любви - словно залиты кровью. Мне вдруг подумалось: куда делись ягоды? Вкуса я не чувствовала, значит съела их не сама. Тогда кто? Неужто на самом деле существовал тот седой джентльмен, которому чуть не отпилили ногу, когда он спасал русскую сосну? Неужели он действительно сидел в бывшей Славиной комнате и ждал ужина? Мне даже стало смешно - какая нелепая фантазия! Таких мужчин не бывает… Просто опять что-то сместилось в моем неуловимом сознании, и я придумала его. Как однажды в детстве придумала подружку с загадочным именем Ланя. Наверное, я слегка исказила слово "лань", потому что моя воображаемая девочка была изящной и быстрой, и у нее были грустные черные глаза. Я не хотела веселой подружки - ей стало бы скучно со мной. А с Ланей мы понимали друг друга даже без слов. Остальные дети меня избегали, я казалась им странной. И я действительно была странной. Теперь-то я научилась общаться с людьми, а в детстве говорила то, что думала, чем пугала других ребят. Я не считала, будто они меня обижают, просто иногда уставала от одиночества. Не только болтовня утомляет язык, но и молчание. Меня тянуло с кем-нибудь поговорить. Не часто, хоть изредка. Сказать: "Привет! А на завтрак будут ватрушки!" Но все меня сторонились.
И тогда родилась Ланя, которая прощала мне любые странности. Она помогла мне пережить Славу. Не его уход, это мне и самой было под силу, а его присутствие. Я ощущала ее прохладные касания на своем лбу и висках, когда он кричал: "Не смей спорить со мной! Ты - бездарное, тупое существо! Ты женщина…" Ланя шептала: "Соглашайся, ведь ты и вправду - женщина". Я научилась соглашаться и была благодарна Лане за науку, ведь жизнь в нашем доме стала если не спокойнее, то по крайней мере тише. А покоя мне со Славой так и не довелось испытать.
Нет, бывали, конечно, минуты просветления, и если б мне захотелось вспомнить, то их набралось бы, наверное, довольно много. Только мне не хотелось вспоминать. Я не забыла, что Слава умел быть остроумным и смешил меня, как теперь, наверное, смешил Жаклин. Иногда мы с ним хохотали так, что потом у обоих болели нетренированные мышцы живота. Но даже веселье наше было на грани истерики и легко оборачивалось слезами. Тогда Лане приходилось утешать меня. Она и сейчас была где-то рядом и укоризненно покачивала головой: "Тебе мало меня? Зачем ты выдумала этого Пола?"
- Я его не выдумала, я чувствую его запах, - возразила я вслух и очнулась.
Специально для Пола я решила приготовить "геркулесовую" запеканку с яблоками. Как истинный англичанин, он должен был и здесь сохранить свое трепетное отношение к овсянке.
"А он - истинный англичанин? - усомнилась я. - Что мне о нем известно?"
Поставив форму в микроволновую печь, я подкралась к бывшей репетиционной и услышала, как там на два голоса декламируют какую-то английскую считалку. Я заглянула одним глазом и увидела, что девочка сидит у Пола на здоровом колене, и он слегка подкидывает ее. Незнакомые слова Алена повторяла так уверенно, будто английский был ее вторым языком.
Наконец Пол заметил меня, но не остановился, а только подмигнул и указал глазами на диван: садись с нами. Я заметила, что он то и дело переходит с "вы" на "ты", и удивлялась, как Пол вообще усвоил разницу между этими местоимениями. Ведь в его языке, насколько мне известно, ее не существует.
- У вас отлично получается! - похвалила я. - Вы много общались с детьми?
- В Лондоне я работал в школе. Я учил не таких маленьких детей. Старше.
Я не это рассчитывала услышать, но Пол то ли действительно не понял истинного смысла вопроса, то ли ловко уклонился от ответа. Как бы там ни было, расспрашивать дальше я не решилась.
И тогда он сказал:
- Я люблю детей. У меня нет. Никогда не было. Очень плохо.
- Вы не были женаты? - осмелилась я.
Продолжая улыбаться Алене, он ответил, пожалуй, чересчур отстраненно:
- Я почти женился. Но она погибла.
- Это было давно?
- Очень давно. Она была такая же девочка. Нет, не такая, - спохватился он и перевел взгляд с Алены на меня. - Такая, как вы.
- Мистер Бартон, говорите мне "ты". Все равно ведь называете девочкой. Я ничего не имею против.
- Ты. О'кей.
Это избитое выражение Пол произносил с таким пронизанным иронией придыханием, что оно приобретало оттенок изысканности. Позднее он признался, что в тот, первый, день его, как никогда, мучило плохое знание русского языка, заставлявшее изъясняться примитивными фразами. А ему так хотелось поговорить по-человечески… Но человечество давным-давно настроило языковых барьеров, чтобы себя же и помучить. И мы оказались по разные стороны…
Когда я принесла всем троим ужин прямо в комнату, Пол быстро задергал своим округлым носом, протянул: "Овсянка!", и вдруг залился смехом. Успокоившись, он сказал:
- Меня зовут в гости, и все кормят овсянкой. Русские думают, что я могу есть только это.
- Извините, - сконфуженно пробормотала я. - Стереотип сработал.
- Ничего. Я не… типичный англичанин. Вот вы и ошиблись. Но я буду есть это с удовольствием.
Мне хотелось покормить его еще раз, но теперь он проделал это самостоятельно. Мы с Аленой уселись за стол, и она так горделиво выпрямила спинку, поглядывая на Пола, что мне невольно пришлось сделать то же самое, чтобы не выглядеть скрюченной старушкой.
- С яблоками вкусно, - похвалил Пол. - Так я не ел. А когда мы будем пить виски?
- Мистер Бартон, вы - алкоголик?
- О! Нет-нет! Я хочу пить с вами на брудершафт.
Это было произнесено им так естественно и в то же время звучало столь откровенно, как если бы Пол напрямую сказал: "Я хочу вас поцеловать", заранее зная, что я соглашусь. Я много слышала предложений разного рода, но от этих слов меня почему-то бросило в жар.
В его легком смехе послышалась радость:
- Ваше лицо… Оно стало красным.
- Мистер Бартон, прекратите, пожалуйста, - взмолилась я. - Здесь ведь ребенок!
Он удивился так искренне, что я подумала: "Может, мы опять неправильно поняли друг друга?"
- Я сказал плохое?
- Нет… Нет. Хотите добавки?
- До… бавки?
- Ну… Еще кусочек хотите?
- О! Да. Очень вкусно.