Ян, ухватившись за руку, буквально взлетел на ноги. Он выглядел вполне здоровым, разве что не в меру бледным и устрашающим, из-за брызг крови, покрывавших его тело. Адиса закусил губу и осторожно раздвинул на груди Кенгерлинского рубашку, чтобы осмотреть рану. Ян поморщился, но не стал сопротивляться.
Адиса провел кончиками пальцев по свежему розовому шраму и нахмурился. То, что он видел сейчас, совершенно не поддавалось разуму. На спине Яна, между лопатками, все еще была рана – небольшая, с ровными краями. Она совсем немного кровоточила.
– Как? – Адиса взялся за голову. Ему казалось, что от непонимания происходящего мозгу грозит взрыв.
Ян беззаботно пожал плечами.
– Нам необходимо идти. Возможно, демоны вернутся, – Кенгерлинский направился к двери.
С трудом придя в себя, Адиса кивнул.
Внезапно Ян замер на полушаге и расхохотался. Совсем растерявшись, Адиса попытался унять дрожь.
– Как я не догадался раньше?! Призрачные поджидали ее в квартире! Она никогда бы сюда не вернулась. Моя умная девочка.
– Твоя? – Адиса выгнул бровь.
Ян непонимающе уставился на него:
– Я хотел сказать, умненькая Банши. – И он вновь расплылся в широкой улыбке.
– И чему ты так радуешься?
– Как ты не понимаешь! Ее нет у демонов! Апокалипсис отменяется.
Они вышли из квартиры, Ян запер дверь на ключ и начал медленно спускаться вниз. Было видно, что резкие движения причиняют ему боль.
– Значит она у Демьяна, – ухмыльнулся Адиса.
– Вот умеешь ты испортить момент! – огрызнулся Кенгерлинский, нахмурившись. – Но не думаю. Я знаю, где она.
– Где-то я уже это слышал…
Глава 4
Забытые искры
– Сентябрь неудачный месяц для заключения брака, – буркнула Катя, наводя порядок вокруг с чрезмерным усердием.
– Почему? – Рита приподняла брови, пытаясь сдержать раздражение, которое всегда появлялось, когда рядом была пышногрудая.
И сейчас она ничего с собой не могла поделать. Даже сидеть в ординаторской с Катей, от которой приторно пахло шоколадом и булочками, оказалось невыносимым. Хотя, видит Бог, она старалась!
Но видимо, то искусственное раздражение, которое Рита взращивала в себе к представительницам своего же пола всю сознательную жизнь, сейчас брало верх. И все усилия, тренировки терпения или непонятные успокаивающие мантры не давали совершенно никакого результата.
– Потому что, – Катя недовольно поджала губы и принялась собирать разбросанные по столу свадебные журналы в одну аккуратную стопочку.
– Очень информативно, – скривилась Рита. – Ты просто мне завидуешь!
– Я? Нисколечко.
Рита не сдержалась и хмыкнула. И пусть за окном бесновалось солнце, щедро одаривая землю теплом и светом, на ее душе сейчас было темно и тошно, как никогда.
– Во-первых, я не верю, что все это, – Катя развела руки в стороны, – будет доведено до финала. То есть до марша Мендельсона. Ты слишком самоуверенна. Окрутить Брагина за месяц? Пфф! Во-вторых, смысл мне тебе завидовать? Это же не я решилась окольцевать бабника, а потом день ото дня мучиться тем, что он будет продолжать таскаться за каждой юбкой.
– Он не будет!
– Ага. Надейся. Такие – не меняются.
Рита нахмурилась.
– Ты сейчас специально это говоришь, чтобы испортить мне настроение! Но знай – не выйдет!
Катя промолчала.
Это еще больше взбесило Риту. Ведь значило, что каждый остался при своем мнении. А Рита так привыкла, чтобы с ней всегда соглашались. Или же если не соглашались, то хотя бы чтобы ее слово оставалось последним!
Она скрипнула зубами:
– Он все равно будет моим. Я не отступлюсь.
Катя промычала в ответ что-то неразборчивое. Она потянулась в прозрачный пищевой контейнер, что притащила с собой, вытащила кусок пиццы и принялась за трапезу, тщательно причмокивая и облизывая пальцы.
Рита угрюмо сложила руки на груди. Ей до хруста в суставах хотелось заехать по лицу пышногрудой. За что? А разве нужна причина? Она так привыкла ненавидеть, что сейчас это казалось таким же естественным, как дышать.
Жгучее чувство в ней еще мать взрастила. Первые ростки появились лет в пять, когда после очередной пьянки мать взбесилась через плач. А ведь Рита долго сдерживалась, но когда голод стал просто невыносимым – желудок свело острой судорогой – расплакалась. За что получила по полной. Мать шлепала ее до тех пор, пока Рита не споткнулась и не приземлилась на пустые бутылки, разбив их. Длинный шрам от локтя и до запястья на левой руке остался на всю жизнь.
Молчаливым напоминанием, чтобы не забыла, как поклялась себе никогда не опуститься до тех условий, в которых прошло ее детство. Никогда не прозябать в грязи, никогда не стать даже отдаленной копией матери.
Наихудшим кошмаром Риты было взглянуть на себя в зеркало и увидеть мать. Она даже тщательно изменила внешность. Перекрасилась из натуральной блондинки в яркий медный цвет, изменила форму бровей, сделала татуаж губ… Да она даже избегала тех цветов в одежде, что любила мать!
А когда рядом с нижней губой вдруг появилась родинка, идентичная той, что была у матери, для Риты это стало знаком верной погибели. Как же она ненавидела эту родинку! Всеми усилиями старалась свести ее, ходила на консультации к хирургам, но те лишь разводили руками, мол, не стоит рисковать заиметь на подбородке уродливый шрам от лазеротерапии, когда родинка доброкачественная. Рите ничего не осталось, как смириться с этой "меткой" и упрямо маскировать ее под тональным кремом.
Сейчас же она сосредоточенно смотрела на блондинку и злость внутри сжималась тугим кольцом. Она замечала, с каким аппетитом Катя уплетала пиццу, облизывала жирные пальцы, крошки теста падали и терялись в ее декольте. Катя не обращала на них никакого внимания, словно и не чувствовала вовсе.
Рита даже позавидовала ей. Этой беззаботности и безразличию к чужому мнению. А как же! Ведь Катю не преследовали идеи фикс. Рита же не могла позволить себе потерю контроля. Она сама вырастила себя, создала идеальный образ и беспрекословно следовала ему. У нее была цель – жить.
Не выживать, как тысячи зависимых женщин в этом городе, а именно жить!
Впервые Рита поняла, что у нее есть конкретная цель в двенадцать. Чтобы не мешаться под ногами у вечно пьяной матери и ее хахалей, пришлось работать. Незаконно, втихую и на полную силу растущего, но голодного организма. Когда же первые, честно заработанные деньги приятно оттягивали карман болоньевой куртки, а Рита смогла купить молоко и булку вместо обеда, она поняла – сможет выжить самостоятельно. Только с тех пор все же стремилась не выживать, а жить.
Пустое, что это "жить" постоянно ускользало сквозь пальцы. Казалось, что она спешит не туда, не за теми и не в правильную сторону. Рита старательно отгоняла подобные мысли. В моменты грусти она включала джаз и разрешала себе отпустить вожжи, на время. Всего лишь на несколько десятков минут пока проиграет любимый альбом. И когда смолкала финальная нота последнего трэка, Рита вновь становилась прежней.
Идеальной.
Выдуманной.
Фальшивой.
Разве важно, что столько существенных слов так и осталось невысказанными?
Она глотнула их, запихнула глубоко-глубоко в глотку, давясь собственными пальцами. Пока слова все же не прошли по тугому пищеводу и не упали камнем в желудок.
Глотнула даже тогда, когда на кладбище у могилы матери ее просили "толкнуть" прощальную речь. О, Рите было что сказать! И она бы непременно поблагодарила мать за "счастливое детство", но только в тот момент, когда рыхлая земля падала на крышку гроба – хоронили ее надежду. И она… промолчала.
Слова так и остались невысказанными…
Рита больше никому не рассказала: сколько раз в ответ она слышала "нет", сколько раз опускались руки, и сколько раз она падала по чьей-то вине. В жизни же никак не обойтись без предательств…
Рита, как старая баржа, опутанная водорослями, увязла во лжи. Отдалась на поруки выдуманной цели, собственным порокам и жестокости. Ведь чем-то приходилось жертвовать во благо конечного результата. И Рита жертвовала людьми. Каждый же сам за себя, каждый сам по себе.
Еще Рита убедила себя, что ей уютно в плену обстоятельств. И если она пыталась подстроить их под себя, то многие из окружающих, как ей казалось, наоборот подстраивались под навязанные кем-то рамки.
– Если ты не перестанешь жрать, то с такими темпами скоро будешь ездить только в грузовом лифте, – едко кинула Рита перед тем, как покинуть ординаторскую.
Она не стала дожидаться Катиного ответа, вышла, даже не оглядываясь.
Несколько часов до конца работы пролетели незаметно. Две недели назад Риту поставили в параллельную к Брагину смену. Ей не хотелось думать, что эти неожиданные изменения были проведены с подачи самого Брагина. Неужели она ему так надоела? С того времени они встречались так редко, что Рите казалось, она скоро забудет какого цвета у него глаза.
И кого она обманывала? Рита давно уже была не в силах забыть Брагина, образ которого изучила до мельчайших подробностей и впитала в себя вместо материнского молока. Если бы ее перевели в другую смену на годик раньше, возможно, Ритина зависимость не дала бы такие глубокие корни.
А вот Брагин – она даже и не сомневалась – мог вполне обходиться без нее. И от этого осознания земля уходила из-под ног.
Впервые, когда Рита уловила мысли, что представляет Федора голым и в своих объятьях, испугалась до чертиков. Нет, она была далеко не ханжа, но чем дольше Брагин находился рядом, тем больше эта страсть видоизменялась. И вскоре превратилась в нечто такое, всепоглощающее, что Рита даже не знала, как с этим справляться и как избавиться.