Маленький мор? Это имя мне всегда нравилось. Не знаю почему. Я не понимаю ничего. Я сама ничто. Сотни нитей пронзают меня изнутри, они натянулись и я чувствую их тревожную вибрацию. Хочется дотянуться до каждой и узнать, куда они уходят. Куда-то в черноту, что раскинулась под ногами.
Зачем я?
Голос молчит, небо расходится по швам. Оно брызжет черными слезами. Вязкие, липкие капли жгутся, как только попадают на кожу. Как я могу чувствовать это? Разве у меня есть кожа? Что такое кожа?
– Ты все еще помнишь, как быть, как существовать, – голос злится. – Ты не должна быть настолько привязана к тому миру, маленький мор! Ты моя! И я решаю, на какой слой ты способна будешь вернуться!
Нити натягиваются до предела, они звенят от напряжения. Еще чуть-чуть и они разорвут меня на пустоту, с которой шепчусь. Я знаю, что небо движется ко мне. Оно давит своим абсолютом, твердыней, под которой мне ни за что не выстоять.
– Что такое существовать?
– Маленький-маленький мор, – смеется голос, небо останавливается. Дарит мне возможность выстоять. – Как жаль, что ты ничего не помнишь. Как жаль, что в тебе так мало меня и так много выбора.
Голос вздыхает.
Синий свет! Он прорывается сквозь щель надо мной и начинает собираться крупной сочной каплей. Застываю. Неужели мне удастся дотянуться до нее? Сегодня я почувствую свободу?
– Ты сделаешь свой выбор, маленький мор. Помни, ты должна завершить цикл. Здесь ждут твоего возвращения.
Синяя капля срывается и падает. Летит прямо на меня. Я предвкушаю ее пьянящий вкус. Кажется, что все происходит слишком медленно. Невыносимо медленно: тянется, тянется и тянется. Нити трещат и рвутся. Больно. И холодно.
Успеваю спросить перед тем, как утонуть в лживом обещании полета.
– А здесь, это где?
– В Бездне.
Ужас разрезал мне веки, глаза открылись. Я плавала в холодном поту, старалась ухватиться за поверхность. Непослушные пальцы вязли в пустоте, скользили и срывались, не давая и шанса на спасение.
Глаза сфокусировались на черноте потолка надо мной. Звезды больше не мерцали. Я даже не представляла, сколько я спала. Спала ли я?
Если время остановится, ничего дурного не случится, маленький мор.
Наваждение продолжало звучать в голове. Наваждение?
Тяжело дыша, я села. К горлу тут же подкатила тошнота. Я сглотнула, прикрыла рот трясущимися ладонями для достоверности, не дала ужасу прорваться наружу. Тошнота с неохотой отступила. Оставив мне неприятную тяжесть и гул в голове.
Я спустила ноги и попробовала встать. Мир дрогнул. Я уцепилась ладонью за край кушетки, крепко зажмурилась и переждала мгновение головокружения. Картинка перед глазами норовила постоянно уехать вбок.
Возникла догадка, что вместе с обезболивающим Васильев ввел мне что-то более существенное, чем седативное. Иначе как объяснить этот странный… сон? Только вот зачем ему это? Я ведь даже толком и не знакома с Николаем. Так здоровались, да общались суто по делу.
Неужели?
Подозрение сжало грудь. Боль обвилась вокруг сердца и настойчиво стала продираться вглубь. Захотелось закричать. Я сдержалась.
Влад. Неужели он подкупил Васильева, чтобы тот усыпил меня? А что? Вполне удобно. Без сознания я не смогу сопротивляться, и Влад сможет доставить "груз" куда необходимо.
Я стала слишком подозрительной. Это все нервы. Перенапряжение. Паранойя? Я почувствовала, как по щекам разливается жар – в темноте никто не заметит. Да и некому. В процедурной тихо, глухо, пусто и холодно. Почти, как там… в бездне.
Я повернула голову, слегка, просто, чтобы физически стряхнуть наваждение и забыть этот странный сон. Искры боли загорелись, зажужжали, стали настойчивее и агрессивнее. Заставили меня пожалеть о резких движениях. Видимо, Николай все-таки был прав: без сотрясения не обошлось.
Интересно, сколько времени я была в отключке? Как прошла операция? Удалось ли спасти девочку? Очень хотелось думать, что удалось. Дети не должны умирать, так нелепо, а особенно по чужой вине. Это неправильно.
Я не стала дожидаться пока за мной кто-то придет. Будь то Васильев, как обещал или Влад, подозрения, по поводу которого не отпускало.
Когда вышла в коридор – белый свет от электрических ламп показался слишком ярким. Глаза заволокло слезами. Я отерла их, проморгалась и немного погодя привыкла к новому освещению. Послышался звон. Что-то разбилось. Пациент уронил баночку с анализами. Тетя Нина размахивая шваброй, ворчала по-доброму и охала. Пациент смущался, мял огромные ручища и обещал самостоятельно все убрать, мол, даже лучше выйдет. Тетя Нина не разрешила.
– Это моя территория, – пробубнила она. – Ишь, что удумал. Командует он! Лучше у него получится. Идите в палату, молодой человек.
Парень засмущался окончательно, я заметила, что его лицо и шея покрылись красными пятнами. Махнул рукой и отправился вглубь по коридору, шаркая ногами.
– Эх, молодежь, – покачала головой тетя Нина. – Где это видано, чтобы у пацана руки тряслись? Пить надо меньше.
Мир почти перестал кружиться. Я вздохнула и обрадовалась, что головокружение не причиняло ощутимого дискомфорта.
– Дашенька? – Тетя Нина обернулась и заметила, что я стою рядом.
Она участливо заглянула в лицо, приложила ладонь ко лбу.
– Деточка, тебе не здоровится?
– Все хорошо, тетя Нина, – улыбнулась я.
Санитарка покачала головой, в глазах заплясало недоверие.
– Совсем плохо выглядишь, Дашенька. Это все из-за твоих вечных дежурств! Ну, зачем себя так изматывать? Побереглась бы. Тебе же еще рожать. Молодая совсем.
Глубокий вздох. Я не знала, куда глаза девать. Казалось, что тетя Нина просвечивает меня насквозь, как рентгеном. Под ложечкой стало горячо и щекотно. Меня буквально скрутило от необъяснимого чувства стыда. Никогда не умела признаться в собственных слабостях.
– Все хорошо, тетя Нина, – выдавила я. – Мне просто очень нужны деньги.
Санитарка понимающе закивала. Она задумалась, глаза потухли, спина сгорбилась и тетя Нина сразу набрала сверху на свой возраст еще лет десять жизни. Я увидела перед собой уставшую, побитую жизнью, старую женщину.
– Да кому ж они сейчас не нужны, Дашенька. Но ты побереги себя, – она сухо сжала мою ладонь. – Вся жизнь впереди.
– Хорошо, тетя Нина. Спасибо, я постараюсь.
Я поспешила уйти. Рядом с этой доброй женщиной острее чувствовалась собственная ущербность. Меня давила невозможность подстроить мир под себя или хотя бы подстроиться под мир. Ни того, ни другого я не умела.
В ординаторской было тихо и темно. А еще пахло усталостью. Я научилась различать этот запах не так давно. После тяжелого дежурства он особенно слышен. Даже резкий шлейф парфюма не в силах его скрыть.
Дождь за окном почти утих. Шум капель превратился в тихую музыку. Я заслушалась и не сразу заметила фигуру на диване.
– Дарья?
Резко вскинула голову и еле удержалась на ногах – землю опять повело в сторону. Комнату прорезала тонкая полоска света. Она била из-под щели двери, что я забыла плотно закрыть.
– Почему ты до сих пор здесь? Дежурство давно закончилось. Иди домой.
Он вздохнул. Этот голос послал по телу неконтролируемые мурашки.
Я подошла и присела на диван рядом с ним.
– А почему вы, Федор Иванович, не уходите?
В его взгляде осторожность, беспокойство, усталость. Я не выдержала и первой отвела взгляд. Невыносимо было удерживать груз, что осел на его плечах. Ведь непонятно почему, но я его ощутила. А может, выдумала? Впрочем, я же не заставляла Брагина отвечать на вопрос. Он, похоже, и не собирался этого делать.
– Мне некуда спешить, – он вздохнул, уперся локтями в колени и понуро уставился в темноту. – Точнее, не к кому.
– А где Рита? – вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его сдержать. – И… все?
Он заговорил, прочистив горло:
– Ушла. Давно. Как только ее рабочее время закончилось. Как и почти все из нашей смены.
Брагин вздохнул, а потом сделал нечто такое, что заставило меня ойкнуть и залиться краской. Он протянул руку и погладил мою спину.
– Прости меня. Не думал, что могу кому-то нанести вред.
Наступившее молчание было очень красноречиво – я почти смогла потрогать вину и опустошенность, под тяжестью которых поникли его плечи.
– Нога сильно болит? – спросил Брагин, наконец.
Я согнула и разогнула ногу в колене несколько раз и с удивлением поняла, что боль притупилась. Неужели у обезболивающего такой большой временной промежуток действия?
– Ерунда. Почти не болит.
Разговор не вязался. Мне было неуютно под его вполне невинными прикосновениями. Я отодвинулась и Брагин забрал руку.
– Как прошла операция? – спросила я у своих пальцев, чтобы не встречаться взглядом с Брагиным.
Я тщательно изучала свои руки, впитывала все изменения. Маленькие ладони, правая забинтована. Тонкие пальцы. Бледные руки. Почти белые. В неплотной темноте они казались неестественно ярким пятном.
– Не так, как я ожидал. Внутреннее кровотечение остановили, удалили селезенку, – он помолчал, будто вспоминая. – Несколько ребер сломаны, правая ключица и плечевая кость. Черепную коробку почти по кускам собирать пришлось.
Брагин потупился, сжал и разжал кулаки, потер шею.
– Девочка жива? Где она?
– В коме. Не понимаю, – уронил он, – что я сделал не так?