- Я просила его не оставлять мне никаких денег, - сказала она. - У меня и своих более чем достаточно, к тому же за мной остаются дом и ранчо. Кстати, после него осталось много дарственных различным людям на довольно значительные суммы денег. Например, семейство Чен из Гонконга должно получить десять миллионов долларов. Самая же крупная часть состояния отходит к Лизандре - примерно триста миллионов долларов, которые находятся на счетах в самых надежных банках, а также его доля в финансовых и промышленных структурах, которая оценивается, по крайней мере, в три раза больше.
Фрэнси нервно покрутила нитку из великолепных жемчужин, украшавшую ее шею.
- Дом на берегу залива Рипалс со всей обстановкой и произведениями искусства он передал в дар Гонконгу с пожеланием устроить там музей изобразительных искусств, к чему присовокупил значительную сумму денег на дальнейшее развитие будущего музея. Ну и, разумеется, все благотворительные фонды, им основанные, получили самостоятельность.
Энни взглянула на подругу с удивлением:
- Я и не подозревала, что у него так много денег. Я имею в виду, я всегда знала, что он богат, но настолько…
- Ах, Энни, - воскликнула Фрэнси, и ее голубые глаза наполнились слезами, - самая печальная вещь заключается в том, что все эти миллионы не смогли дать ему того, в чем он нуждался по-настоящему - ни образования, ни культуры, ни действительного признания в обществе. С детства он был принужден учиться в бедных китайских кварталах у уличных торговцев, а знание человеческой культуры ему заменила тяга к красоте, данная от Бога. Но общество так никогда и не приняло его. И в этом я виню себя. Если бы не я, то он, по крайней мере, был бы пригнан у себя на родине, в Китае, или китайцами, переехавшими в Америку.
- Возможно, ты и права, Фрэнси, в том, что касается китайцев, но общество в нашем городе никогда бы не примирилось с ним. А ведь именно этого он и хотел. Ради тебя.
В ответ на слова Энни Фрэнси достала из маленькой конторки в стиле империи изящный свиток, перевязанный алой лентой, и когда она развернула его, Энни увидела личную печать Лаи Цина - иероглиф на массивном золотом диске.
- Свое завещание он написал собственноручно по-китайски, - пояснила Фрэнси. - Я хочу, чтобы ты выслушала его последнюю волю.
И она прочитала следующее:
- "Согласно моему желанию, ни один представитель рода Лаи Цин мужского пола не может наследовать главного достояния указанной фамилии, а также занимать руководящие места высокого ранга в созданной мной корпорации. Вместо этого наследники мужского пола должны получать денежную компенсацию, что поможет им начать собственное дело и самостоятельно заниматься бизнесом и пробивать дорогу в жизни, как и положено мужчинам.
За многие годы я пришел к выводу, что женщины обладают неоспоримыми преимуществами перед мужчинами. В этой связи я заявляю, что именно особы женского пола после моей смерти будут наследовать главную часть достояния семейства Лаи Цин. Женщины этого семейства будут обладать не меньшей властью, чем великие вдовствующие императрицы, правившие в свое время в Китае. Но они при этом обязаны оставаться скромными и добродетельными и не допускать, чтобы когда-либо печать бесчестья затронула хоть одного из членов упомянутого рода. Точно так же и они сами обязаны оставаться примером для своих близких во всем - включая дело, которому они будут служить, равно как и в их личной жизни. Всякий, кто принесет семейству Лаи Цин бесчестье и заставит тем самым своих родственников потерять лицо перед миром, навсегда изгоняется из семьи и не может быть принят назад. Когда Лизандре Лаи Цин исполнится восемнадцать лет, она, согласно моей воле, возглавит корпорацию, созданную мной, и станет ее владелицей и верховным тайпаном. Пока же она не достигнет указанного возраста, полный контроль над делами корпорации и решающее слово при решении всех важнейших проблем сохраняет за собой Франческа Хэррисон".
- Мне кажется, несправедливо возлагать на девочку бремя такой ответственности, - воскликнула Энни. - Лизандра еще ребенок, и мы даже не в состоянии сказать сейчас, хватит ли у нее ума и способностей возглавить империю, оставленную ей Лаи Цином. Я уже не говорю о том, захочет ли она сама посвятить свою жизнь бизнесу. Фрэнси, ведь история опять может повториться, и ей придется вести борьбу в мире, где правят мужчины. А кто, как не ты, знает, насколько это трудно.
Фрэнси прикрыла глаза, она не любила вспоминать о прошлом. Помолчав немного, она наконец проговорила:
- Поверь мне, Энни, я не хотела, чтобы Лизандра становилась наследницей Лаи Цина. Надеюсь, ты понимаешь, что как только газетчики доберутся до завещания, ее тут же окрестят "самой богатой девочкой в мире". Они сделают из нее всеобщую игрушку, а я больше всего хотела бы дать ей нормальное детство, чтобы потом она, как положено, вышла замуж, родила детей, короче - была бы счастлива. Но Мандарин тоже желал ей счастья. Он полностью спланировал ее судьбу. Когда она закончит школу, она должна будет отправиться в Гонконг. Ей придется жить в семье его соратника и обучаться азам семейного бизнеса. Ей еще предстоит усвоить, что такое тайпан…
Энни сжала зубы:
- Ты не можешь послать девочку в Гонконг одну, и, помимо всего прочего, когда ты собираешься сказать ей правду о завещании Лаи Цина?
Фрэнси ничего не ответила. Она поднялась с кресла, подошла к окну и, отдернув тяжелые шелковые шторы, долго смотрела в темное окно. Перед ней в тумане мигали мириады огней, но Фрэнси не замечала их. Фрэнси вспоминала, как Мандарин на своем смертном одре настойчиво вопрошал, хорошо ли она помнит обещание, данное ему.
- Энни, - сказала она медленно, - даже ты не знаешь всей правды.
Энни резко встала со своего места и решительным движением разгладила юбку.
- Фрэнси Хэррисон, - проговорила она сердито, - все эти годы мы дружили с тобой, и в моей жизни нет ни единого секрета, о котором бы ты не знала. А вот сию минуту ты признаешься мне, что, оказывается, у тебя есть от меня тайны. Все это было бы не столь важно, если бы дело не касалось Лизандры. Но помни, я имею право знать обо всем, что связано с ней.
Фрэнси с раздражением помахала бумагой с иероглифами перед носом подруги:
- Теперь ты знаешь обо всем, что касается Лизандры. Можешь прочесть и убедиться сама!
- Ты прекрасно знаешь, что я не умею читать по-китайски. В любом случае я не об этом хотела поставить тебя в известность.
- Тогда мне нечего тебе больше сказать. Мандарин управлял нашими жизнями по собственному усмотрению, и ты не можешь не согласиться, что, в конце концов, он всегда оказывался прав. Теперь настала очередь Лизандры. И мое дело - лишь проследить, чтобы все происходило согласно его воле.
Надевая пальто и запахивая большой меховой воротник вокруг горла, Энни бросила на прощание:
- Мне не хочется вступать с тобой в пререкания, Фрэнси Хэррисон, но мне не по вкусу то, как ты собираешься распорядиться жизнью Лизандры, и я никогда не смирюсь с этим. Я же, со своей стороны, постараюсь довести до ее сведения, что она всегда сможет прийти ко мне и будет принята с распростертыми объятиями, в случае если дела обернутся не в ее пользу. Надеюсь, она еще не забыла дорогу к своей крестной, тетушке Энни?
И Энни решительно направилась к выходу, но в последний момент заколебалась и остановилась, уже сжимая в ладони ручку входной двери.
- О, Фрэнси, - вздохнула она с сожалением, - я приехала для того, чтобы успокоить и утешить тебя, а сама сделала все, чтобы расстроить. И что я за женщина, в самом деле?
Фрэнси улыбнулась сквозь слезы, и подруги обнялись.
- Ты такая же, какой была всегда, Энни Эйсгарт, и другой мне не надо.
- Помни только, Фрэнси, что прошлое уже закончилось. И на повестке дня стоит будущее. Будущее - теперь самое главное.
Фрэнси покачала головой:
- Для китайцев прошлое - всегда часть настоящего, дорогая.
- Тем хуже, - пробурчала Энни себе под нос, выходя из дома.
Фрэнси через окно в прихожей наблюдала за тем, как в тумане сначала зажглись, а потом растаяли сигнальные огни маленького "паккарда". Было только девять часов, а Калифорния-стрит опустела. Вверху на холме тускло горели фонари, освещая тротуар вблизи от дома, где прошло ее детство.
Это был самый аристократический район Сан-Франциско, Ноб-Хилл. Разумеется, самого первого дома, построенного отцом Фрэнси, давно не существовало. Он рухнул во время великого землетрясения 1906 года, но ее брат, Гарри Хэррисон, перестроил родовое гнездо почти сразу же после катастрофы.
- Для того, - сказал он как-то раз, - чтобы никто - ни в Сан-Франциско, ни во всей Америке - не смел и думать, что существует сила, включая и волю Божью, способная сокрушить Хэррисонов.
Как позже выяснилось, на это оказалась способной только Фрэнси.
Она продолжала созерцать огни Сан-Франциско, расплывавшиеся из-за тумана, и думала о людях, по-настоящему счастливых людях, которые направлялись в этот момент в ресторан или на танцы, и одиночество охватило ее и, подобно холодному серому туману, стало пронизывать все ее существо, заставляя дрожать. Из-за этой внутренней дрожи она поспешила назад в гостиную и подбросила в камин поленце. Потом свернулась калачиком на диване, завернувшись в мягкое покрывало из верблюжьей шерсти. Тишина заклубилась вокруг нее, будто туман, хозяйничавший на улице, неслышно проник и в дом. Сонно тикали часы, потрескивали дрова в камине, но никакие иные звуки в гостиную не проникали. Вполне могло показаться, что она осталась последним живым человеком на земле.
Именно так она чувствовала себя в детстве, когда закрывалась одна в комнате в большом доме Хэррисонов.