У дверей дворецкий отступил в сторону, и графиня вплыла внутрь. Сефайна последовала за ней, не решаясь поднять глаза на того, кто ждал ее у алтаря.
Графиня шествовала по короткому проходу. На ее губах играла победная улыбка – она увидела герцога на ступеньке перед престолом. Позади стоял его капеллан. На престоле горело шесть свечей, но он не был убран цветами.
Как и дворец, часовня настоятельно нуждалась в ремонте. По витражам змеились трещины, в них недоставало стекол.
Крест на престоле потускнел, пелена, великолепный образчик вышивки елизаветинских времен, зиял прорехами.
Герцог обернулся к графине.
– Как видите, мы здесь, – произнесла та с торжеством в голосе.
Герцог, не отвечая, молча протянул руку. Она знала, чего он ждет, но заколебалась.
Герцог догадался, что она опасается, как бы он не ускользнул в последнюю минуту, порвав письма и отрекшись от их сделки. Нет, он истинный джентльмен и не нарушит слова, напомнила она себе. С большой неохотой она достала столь хорошо послужившие ей письма из сумочки, которая была сшита из той же материи, что и ее платье.
Герцог взял письма, проглядел их и спрятал во внутренний карман сюртука. Графиня направилась к резному креслу, предназначенному для епископа.
Герцог тоже повернулся, но не к Сефайне, а к престолу.
Сефайна остановилась в нескольких шагах от них, и теперь капеллан сказал ей негромко:
– Встаньте рядом со своим женихом. Сефайне хотелось негодующе закричать, последний раз воззвать о спасении. Но, как будто догадавшись о ее мыслях, Изабель поднялась с кресла и обратила на падчерицу взгляд, который яснее всяких слов объяснял, что с ней будет, если она ослушается.
Тем временем Сефайна вдруг вспомнила, что находится в священном месте. В часовне, в Божьем доме, где безобразная сцена просто немыслима. Если она попробует убежать, ее поймают и приведут обратно, если она будет возражать, ее не станут слушать. Раз герцог дал согласие на такое неслыханное насилие, то он объединит усилия с ее мачехой и они вынудят ее подчиниться.
Медленно, словно каждый шаг был мукой, она подошла к герцогу и встала рядом с ним.
Она так и не решилась взглянуть на него прямо, хотя и видела, как ее мачеха отдала ему какие-то бумаги, наверное, брачный контракт или еще какие-нибудь документы, необходимые для заключения брака.
Теперь, стоя рядом с ним, она почувствовала, что он дрожит от гнева.
"Как может маменька поступать таким образом с нами обоими?" – подумала она.
Герцог показался ей таким высоким и грозным, что она почувствовала себя совершенно беспомощной. И она здесь совсем одна среди врагов! Ее отец ничего не знает, а мать на Небесах, если и знает, то бессильна помочь.
"Если он такой отвратительный, каким не может не быть, – сказала она про себя, – то, мама… спаси меня, пошли мне… смерть… ведь я… не могу жить с человеком, которого страшусь".
Капеллан приступил к венчанию. Он был стариком и знал службу наизусть, так что почти не заглядывал в требник. Произносил он слова обряда с благоговением, и Сефайна не понимала, как он может сочетать как будто бы истинное благочестие с тем, что соединяет двух людей узами, которые обрекут их на жизнь, полную горечи и разочарований.
Словно марионетка, лишенная воли, Сефайна услышала, как повторяет за капелланом слова священного обета. На ее палец было надето кольцо.
Она вдруг обнаружила, что это не обручальное кольцо, но перстень с печаткой. Видимо, герцог снял его с мизинца, но все равно оно оказалось слишком велико, и ей пришлось согнуть палец, чтобы оно не соскользнуло.
И тут капеллан призвал на их брак благословение Божье.
Как, как может служитель Божий произносить благословение при таких обстоятельствах?!
Герцог поднялся с колен, Сефайна тоже встала и посмотрела на мачеху. Выражение в глазах Изабель и улыбка на алых губах свидетельствовали, что она упивается своей победой.
Казалось, она вот-вот злорадно рассмеется в лицо своим жертвам.
Капеллан все еще стоял коленопреклоненный перед престолом, но к удивлению Сефайны герцог взял ее под руку и повел по проходу в коридор. Его пальцы больно сжимали ее локоть, и он шел так быстро, что ей казалось, будто он насильно тащит ее вон из часовни.
В коридоре он остановился, видимо, ожидая ее мачеху.
Изабель не торопилась и шла с нарочитой грацией, что делало ее похожей на актрису, двигающуюся по сцене. Алые перья на шляпе колыхались в сиянии свечей и солнечного света, проникавшего сквозь витражи, и Сефайне почудилось, будто она видит огни ада.
Нет, ее мачеха не орудие дьявола, а его прилежная ученица!
Остановившись перед герцогом, графиня произнесла нежнейшим голосом:
– Поздравляю, милый Криспин, и от души желаю вам с Сефайной самого безоблачного счастья!
– Покиньте мой дом, – перебил он. – Уезжайте, и, надеюсь, больше я вас никогда не увижу!
Его голос был полон гнева, но также достоинства и сдержанности, которые удивили Сефайну.
– Если вы говорите серьезно, – заметила Изабель, – то выбрали очень глупую позицию, которая, как вам следовало бы понимать, обернется против вас.
– Это меня не трогает, – ответил герцог. – Я хочу только одного: избавиться от вас!
– Вам придется убедиться, что ваше желание невыполнимо, – улыбнулась Изабель. – Вы ведь не забыли, что Альберт будет считать, что вы женились на его дочери, безумно в нее влюбившись?
Еще раз ему улыбнувшись, она продолжала:
– С моей помощью эта романтичная история будет повторяться во всех лондонских гостиных. Иначе, как вы понимаете, из-за подобной неприличной спешки о Сефайне пойдут самые неприятные сплетни.
Сефайна только через несколько секунд поняла, что подразумевает ее мачеха. Она почувствовала, как герцог весь напрягся, и испуганно вскрикнула.
– А мне пора, – весело объявила Изабель. – Я ведь возвращаюсь в Лондон, а кроме того, не сомневаюсь, что вам, голубкам, не терпится остаться одним. Разумеется, я буду все время думать о вас, а когда. Альберт вернется, надо будет устроить восхитительный семейный обед, и вы расскажете ему, как вы счастливы!
Слово "счастливы" она произнесла с особой многозначительностью, и сразу же, не дожидаясь ответа герцога, столь же неторопливо и грациозно удалилась по коридору. Герцог ничего не ответил и остался стоять на месте, но Сефайна расслышала проклятие, которое он послал вслед ее мачехе.
Они оба провожали Изабель взглядом, пока та не исчезла из вида, и только тогда Сефайна, которая боялась дышать, наконец, посмотрела на того, чьей женой была теперь.
В сумраке коридора он показался ей таким же высоким и страшным, как в часовне. Однако он не был ни стар, ни безобразен. Но она ощутила, что он в ярости, и что ярость эта распространяется и на нее.
Сефайна испытала тот же ужас, как когда-то в детстве в сильную грозу. Отец нашел ее на полу под кроваткой, где она скорчилась, зажимая уши. Он подхватил ее на руки, и она, всхлипывая, прижалась лицом к его плечу.
"Там… великан… людоед и он… хочет… меня… съесть".
Граф засмеялся.
"Нет, мое солнышко, – сказал он. – Тебя никто не съест. Это просто тучи, как озорные мальчишки, дерутся на небе".
"Я., боюсь", – всхлипывала Сефайна.
"Я тебя спасу, – сказал ее отец, – но ты моя дочь и поэтому должна быть смелой, как твои предки, которые из века в век доказывали свою доблесть".
Он ей уже много раз рассказывал о битвах, в которых отличались графы Седжуики. Она видела ордена, которыми их награждали, и знамена, которые они добыли в бою.
Эти ветхие знамена все еще висели над камином в холле.
"Они не прятались от грохота пушек, – продолжал ее отец, – вот и тебе должно быть стыдно, если ты прячешься от грома, верно?"
После этого разговора Сефайна всегда старалась быть смелой.
Но если ее отца не оказывалось рядом и ее некому было обнять, она натягивала на голову одеяло и забивалась под подушку.
"Я должна быть смелой!" – велела она себе и теперь.
– Идите за мной, – коротко сказал герцог и пошел по коридору, но медленно, словно боясь догнать Изабель.
Когда они вышли в холл, ее там уже не было.
Герцог свернул в другой коридор, в конце которого открыл дверь своего кабинета. Сефайна догадалась об этом, когда вошла, потому что на первый взгляд комната напоминала кабинет ее отца в Уик-Парке. Однако, осмотревшись, она обнаружила очень большое отличие.
У нее дома, где комнаты отделывались и обставлялись по указаниям ее матери, все было совершенством, так, по крайней мере, казалось ей. Если штора выцветала, ее немедленно заменяли. Чехлы на подушках и обивка мебели обновлялись каждые три-четыре года.
Здесь все было иным.
Формой кожаный диван и кресла напоминали гарнитур в кабинете графа, но кожа выцвела и потрескалась. Ковер совсем истерся, на потолке и стенах виднелись разводы сырости.
Герцог подошел к камину и стал спиной к нему.
– Садитесь! – Это прозвучало как приказ, а не как приглашение, и Сефайна быстро села на ближайший стул – высокий с прямой спинкой – и посмотрела на герцога.
С изумлением она увидела, что он не только не страдает физическими недостатками, но и очень красив.
Его широкие плечи и узкие бедра сказали ей о том, что он спортсмен.
Он тоже смотрел на нее и думал, что она совсем не то, чего он ожидал. Почему-то ему казалось, что молоденькая девушка, которую ему навязала Изабель, будет точной копией девиц, только начавших выезжать в свет.