Всего за 120 руб. Купить полную версию
Губа два
Но не всегда печально на "губе". Уже перед самым дембелем ротный дал мне 10 суток за самоход.
И отправился я в Черняховск. Там всем заправлял писарь, старшина по званию и как раз с моего призыва.
Он был приписан к дисбату в Перми, но по армейскому бардаку был формальным и не формальным начальником гарнизонной гауптвахты.
Начальники караулов старались с ним не связываться, и он вершил свой личный прибалтийский суд.
Звали его Арвидас и жил он в отдельной, со всеми удобствами оборудованной камере.
Два мягких матраса, домашняя пуховая подушка, радиоприемник ВЭФ, кассетник "Весна".
Фотографии артисток во всех позах были развешаны по стенкам камеры, как в Эрмитаже.
Ходил писарь в "хромачах" и офицерской полушерстяной форме.
Сдружились мы с ним крепко, и я получал наряды на работу в самые блатные места.
Водочный комбинат.
Да!!!
Нас поставили разгружать вагоны с солью и сахарным песком. Оказывается, эти компоненты используются при производстве водки.
Пока мы работали, то сердобольные работяги влили в нас столько водяры, что обратно караул нас принёс практически на руках.
Идти самостоятельно никто не хотел, да и не смог бы, при всём желании.
Наутро при обходе камер, очередной начальник караула добавил мне очередные пять суток за "неуставной вид".
Арвидас сказал, что это хорошо… и послал меня утром подметать улицу возле булочной-пекарни.
Обратно я вернулся с полным пузом булок и бубликов, да ещё и ребятам прихватил – галифе свисало, как хобот у слона.
Писарь не унимался и в обед послал меня "баландёром" за супом и кашей.
Еду брали в ближайшей воинской части, наполняли зелёные бочки и армейские рюкзаки.
А со времён Суворова Александра Васильевича в армии изменения произошли небольшие.
"Щи да каша – пища наша".
Ещё писарь договорился с конвойными, и я сгонял в магазин за портвейном, который спрятал в бочки со супом.
Обед был на славу!
Наваристый супец с мослами, каша-кирзуха с комбижиром, компот из сухофруктов.
Наконец – десерт по-гауптвахтовски.
Свежая выпечка – прямо из пекарни – и две огромные "бомбы" креплёного вина "Солнцедар".
Но это не всё, дорогой читатель.
Поздним вечером того же дня писарь совершил марш-бросок по маршруту губа-город-губа, откуда вернулся не один.
Вместе с ним были две очаровательные биксы, тоже из Литвы.
Ночь мы провели в камере у писаря, вдаваясь во все тяжкие и не тяжкие сексуального разврата.
Жизнь текла, как в санатории, я получал дополнительные сутки за дополнительными сутками – так прошёл месяц.
Наконец меня забрали в часть, а ротный сказал:
– На "губе" вам слишком хорошо живётся, товарищ рядовой, – и обещал устроить "весёлую" жизнь вплоть до дембеля.
Немудрено, ведь за месяц ареста я набрал пять кило лишнего веса, а рожа лоснилась, как у ротного кота Васьки.
Перед самым дембелем пришлось идти к ротному на поклон, просить характеристику для поступления на рабфак Плехановского института.
Характеристика была что надо.
"Физически развит удовлетворительно. Политику партии и правительства понимает верно".
Ехал домой в поезде как раз на ноябрьские праздники, все деньги отдал за билет, поэтому не мог элементарно пожрать.
Но такие же, как я, дембеля не дали умереть от голодной смерти.
Вместо еды в меня влили такое количество портвейна и водки, что когда состав прибыл на Белорусский вокзал, идти я попросту не мог.
Ноги банально отказали, и пришлось брать носильщика, который на тележке отвёз меня в медпункт.
Там добрая докторша сделал мне укол кордиамина прямо в вену и вызвала такси.
Домой я прибыл бледным, как смерть, и шатался, как камыш из народной песни.
Проспал почти сутки и лишь потом встал на учёт в военкомат.
Пётр Петрович
Занятия на рабфаке Плехановского института уже начались, но папе удалось договориться, и меня зачислили на нулевой курс дневного отделения "Плешки".
Выдали студенческий билет, назначили стипендию.
И стал я готовиться к выпускным – они же вступительные экзамены.
Достаточно было сдать даже на тройки – и ты уже студент первого курса.
Контингент рабфаковцев был очень интересный.
Почти все кандидаты или члены партии, ударники производства, отличники боевой и политической подготовки.
На этом фоне моё худосочное лицо некоренной национальности резко выделялось среди бравых работяг и демобилизованных из погранвойск старшин и сержантов.
Моя же запись в военном билете была проста и лаконична – гвардии рядовой.
Зато преподаватели попались душевные, просто герои своего времени.
Математику вёл доцент Пётр Петрович.
Основным коньком его преподавания была тощая, как туберкулёз, книжечка.
Напечатана она была полукустарным способом и называлась "Основы алгебры и математики для вступительных экзаменов в ВУЗ".
Пётр Петрович раздал её всем рабфаковцам и велел выучить наизусть.
Отдалённо всем своим видом он напоминал Антона Павловича Чехова.
Бородка, пенсне, картуз – выглядел он старорежимно, очень любил длинные и поучительные речи, называя нас вольнослушателями и будущими строителями экономики развитого общества.
Надо сказать, что вместе с нами училось несколько негров из братской Африки, югославы, немцы, венгры – им также предстояло пройти через "нулевой курс".
Негры почти не говорили по-русски, занятия пропускали. Зато усердно жестикулировали и махали руками по поводу и без оного.
Также учился с нами один чел с круглой, как у Колобка, и сытой, как у кота, рожей.
Прозвали его Кот Котович, и имел он несчастье потерять книжечку Петра Петровича.
Ректора института звали Иван Иванович, а декана рабфака за глаза называли Декан Деканович.
Сдружился я с двумя ребятами-погранцами. Фамилия одного была Стрелкин, другого по аналогии прозвали Белкиным.
Стрелкин был коммунист и интернационалист, Белкин – футболист и весельчак.
Бедного Котовича чуть не попёрли из института, а мы с Белкиным прореагировали песенкой, сочинённой на незамысловатый мотив и спетой дуэтом:
– У Кота Котовича, у Петра Петровича,
– У Иван Иваныча, у Декан Деканыча.
– Книжечку украли – "блэку" отдали.
– Он уехал в свой Нигер,
– Изучать там алгибЕр.
Спели её прямо на перемене между парами, взявшись за руки, как куплетисты Шуров и Рыкунин.
На нашу беду мимо проходил Пётр Петрович, он и сдал нас в руки партийной организации.
Белкин получил "с занесением" – за пропаганду расизма. А меня обещали просто выгнать в случае малейшей провинности.
Ноздрёв
Коллектив подобрался весёлый и спетый, в нашей компании был один персонаж, очень похожий на легендарного героя "Мёртвых душ".
Стали мы называть его Ноздрёв.
Он любил выпить и подраться, за словом в карман не лез, а доставал кулак, втолковывая свои личные интересы.
Однажды на танцах Ноздрёв люто помахался и ему сломали челюсть.
Для сращивания зубы соединили шинами и железками, а один здоровый вырвали – для получения жидкой пищи.
Ноздрёв не унывал, пил портвейн и суп через соломинку, а иногда, не побоюсь этого слова, даже водку. Был у него "Москвич", раздолбаный после ремонта, с крышей из фанеры.
Как-то раз поехали мы с ним к девочкам, изрядно выпив до этого.
Останавливают гаишники:
– Дуй в трубку! – не могу, шепелявит Ноздрёв.
И действительно, шланг не пролезал в отверстие от зуба.
Лейтенант улыбается и спрашивает:
А в чём, собственно, дело?
– Да вот, на танцы сходил… язык начал предательски заплетаться…
Неожиданно лейтенант возвращает "права" и с напутствием:
– Счастливого пути! – машет нам жезлом в сторону девочек.
Когда мы приехали, то девочки были удивлены. Как в таком состоянии не то, что водить машину, а вообще можно передвигаться.
Нетрудно догадаться, что проживали девочки в общежитии, а на "воротах" стоял вахтёр из бывших ментов.
Деньги он брать не хотел, пришлось пообещать ему масляный насос для "Жигулей".
Этот аргумент перевесил всё!
Уже утром, продрав глаза, я увидел, что прямо на Ноздрёве сидит Главный таракан размером с палец, а вокруг штук десять поменьше.
С бодуна мне даже померещилось, что Главный таракан говорил сотоварищам:
– Как мы сейчас славно пообедаем!
Я закричал, Ноздрёв проснулся, тараканы в панике разбежались.
Когда мы открыли шкаф, то увидели там несколько сотен тараканов, они готовились к повторному наступлению.
Девочки рано утром ушли на работу. Дихлофос был в страшном дефиците, а нам надо было в институт.
Больше эту общагу мы решили не посещать, себе дороже.