- Опять со шкурами валялся, - кричала мать, стряхивая с его пальто сухую траву и хвойные иголки.
- Что ты мелешь! Я всю ночь провел в засаде, - тихим усталым голосом отвечал отец.
Слово "засада", грозное и опасное само по себе, да еще произнесенное таким утомленным голосом, становилось просто героическим.
Я живо представлял себе, как отец лежит в мокром овраге в ожидании шкуры. Шкура - небритый угрюмый дядька - бродит по ночному лесу, трещит валежником, грязно ругается и замышляет что-то гадкое, подлое, низкое; но тут выходит мой отец и с криком "Попалась, шкура!" валит детину на землю, крутит ему руки и везет в отдел. В такие моменты ртутная стрелка резко шла вверх.
Высшую отметку моего отношения к отцу термометр показал, когда тот попал в автомобильную катастрофу. Ходили слухи, что в день аварии отец был со шкурой, но я верил в засаду. Врач дал ему всего одну ночь жизни. Но отец выжил и вскоре уже снова требовал, чтобы я не грыз ногти и не ковырял в носу.
Уровня абсолютного нуля и сожалений по поводу врачебной ошибки отношения достигли, когда я стал битником. Я даже помню фразу, сказанную отцом в ответ на мой жизненный выбор:
- Лучше бы ты стал бандитом!
- Почему? - удивился я.
- Потому что в хипаках нет ничего человеческого!
- Поясни!
- А что тут пояснять? В человеке все должно быть прекрасным. А у хипаков что? Патлы, буги-вуги и эпилептические припадки.
- Почему эпилептические?!
- Потому что видел ваши танцы.
- Пусть в них нет ничего прекрасного. Зато у них интересная и насыщенная жизнь!
- Жить нужно, как Павка Корчагин, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!
- Корчагин - анахронизм. Слушай Ричи Блэкмора!
- Пройдет пара десятков лет, и твой Блекмордов станет для твоих детей таким же анахронизмом!
Отец оказался прав. Для моей дочери Павкой Корчагиным служит Nick Carter из "Backstreet Boys".
- Ты напоминаешь мне "изи дей херд найт" (easy day hard night, тяжелый вечер легкого дня), - ответил я, перефразировав на свой лад название битловской песни.
- Не выражайся! - воскликнул отец. Принимая, очевидно, английское hard за русское нецензурное слово.
Как всякий интеллигент во втором поколении, он презирал жаргонизмы и крутые словечки.
- Пока не поздно, возьмись за голову. Иначе тебя посадят, - сказал отец в заключение.
Но я не внял (в моем кругу соглашаться с предками выглядело таким же анахронизмом, как читать Островского) и по-прежнему слушал "Deep purple" и всякую свободную минуту проводил с гитарой, пытаясь сдирать импровизации с Ричи Блэкмора.
- И на такой доске, - сказал ведущий городской гитарист Обводов, - ты хочешь взлабнуть Блэкмора?!
Я промолчал.
- Хочешь Блэкмора лабать, стратакастер должен мать! - И Обод вытащил из шкафа кремового цвета "Фендер стратакастер".
- Можно? - попросил я.
- Уно моменто, - ответил Обод и врубил гитару в усилок.
Пальцы у меня задрожали, лоб покрылся испариной. Чуть успокоившись, я выдал гитарный импровиз композиции "Highway star". Клянусь, мне показалось, что она прозвучала лучше оригинала.
- Нехило! - присвистнул Обод.
- Сколько тянет такой агрегат? - поинтересовался я, обводя взглядом музыкальное хозяйство Ободова.
Сумма, названная им, равнялась цене последней модели "жигулей".
Тогда я стал мастерить гитару самолично. Кое-что выпрашивал, кое-что воровал, кое-что покупал, а кое-что выменивал. Кроме того, стал ходить на разгрузку вагонов на местный силикатный комбинат. Комбинат "сяриловка", как называли его в городе, представлял собой вороха гниющих костей, армады наглых крыс и мириады жирных шитиков.
Корпус гитары я смастерил из цельного куска мореного дуба, выменянного на деревообрабатывающем комбинате за пузырь "Лучистого". Гриф - от списанной школьной гитары. Фирменные звукосниматели я выменял на фарфоровую статуэтку. Статуэтка, вместе с моей фамилией, всплыла на допросе фарцовщика Алика Кузькина.
- Покажи дневник, - попросил как-то удивительно рано вернувшийся со службы отец.
- Зачем? - спросил я.
- Я хочу знать, что у тебя по физике.
- Нормально у меня по физике!
- Почему по физике? - удивилась мать.
- Потому что он мастерит свои гитары из раскромсанных телефонов-автоматов! ("Вот змей, а говорил, что фирменные", - ругнул я Алика Кузькина.) Понятно?
- Негодяй! - закричала мать. - Как ты мог?
Было не совсем понятно, чем она возмущена: воровством домашней статуэтки или распотрошением общественных телефонных автоматов.
- Сию же минуту вынеси весь этот битлизм из дома, - приказал отец.
- Я имею законную жилплощадь и право на собственность!
- Ну тогда, на правах ответственного квартиросъемщика, вынесу я, - заявил отец и тронулся к моему музыкальному хозяйству.
- Не тронь, или я тебя урою, - мрачно пообещал я.
- Ах ты Махно! Японский городовой, ах ты власовец! Хобот крученый! Советская власть с Гитлером справилась, а с тобой, битлаком, я в два счета разберусь! - кричал отец, топча ногой записи "Дипперполцев".
В книжном шкафу задрожали стекла, с полки упал и сломал себе голову пластилиновый Ричи Блэкмор.
- Что ты делаешь? - закричала мать. - Я, между прочим, деньги на эти кассеты давала!
- Делают в штаны, а я перевоспитываю твое воспитание! Вырастила Махно!
Разобравшись с записями, отец приступил к гитаре. Я выпятил грудь и засучил рукава.
- Ты что, на меня, советского офицера, руку вздумал подымать? Да... да... да я, я тебя... Да я, з-з-з-знаешь... Да я таких... их... су... уб... бчиков крутил!
- Надорвешься! - сопел я под тяжестью отцовского тела.
- Посмотрим, посмотрим! - отзывался он, заваливая меня в кресло.
Послышался хруст ломающейся гитары.
Показалось - это хрустит не гитара, а весь мир: да что там мир - хрустела и ломалась Вселенная.
- Я тебе этого никогда не прошу, - плачущим голосом пообещал я отцу и сгреб под кровать гитарные ошметки.
- Ничего, ничего, - хорохорился победивший отец, - еще будешь благодарить!
- Пусть тебя начальство благодарит, а я ухожу из твоего дома. Квартиросъемствуй без меня! - И, громко хлопнув дверью, я выбежал на двор.
Неделю я не ночевал дома. Дни проводил на берегу лесного озера, примыкающего к нашему микрорайону: здесь пахло молодой листвой и озерной тиной. Ночи коротал на чердаке. Под ногами хрустел шлак, по ноздрям шибало птичьим пометом. Я осунулся, почернел, пропах костром, тиной и голубиным дерьмом. На восьмой день на меня был объявлен розыск. На девятый, как отца Федора с горы, меня сняли с крыши и привели домой.
- На кого ты похож! - воскликнула мать.
- Je me ne suis pas vu pendant 7 jours - ответил я (я не видел себя 7 дней).
- Ты шутишь, а я все эти дни не сомкнула глаз.
На деле все выглядело несколько иначе. Все эти дни между родителями происходил приблизительно такой диалог. Начинал отец:
- Как ты можешь спать, когда твой ребенок неизвестно где.
- Нечего лезть в воспитание с такими нервами. Походит и вернется!
- Что значит "походит"! Где походит? Это же твой ребенок!
- Хорошенькое дело. Может, это я поломала его гитару?! Может, я истоптала его записи?!
- Я поломал! Я и починю!
- Он починит! Не смешите меня, у тебя ж руки не с того места растут!
- У кого руки? У меня руки? Я, между прочим, слесарь четвертого разряда!
- Какой ты слесарь! Сколько ты им был? Ты же, кроме как орать, сажать да валяться в засадах, ничего не умеешь!
- Ты напоминаешь хер дей найт.
- Сам ты хер, а еще член партии!
Но вернемся вдень моего "спасения".
- Отец все эти дни места себе не находил! - сообщила мать.
- Где, в засаде? - съязвил я.
- Зачем ты так, - мать грустно покачала головой. - Он переживал, что так получилось. И гитару твою, между прочим, чинил.
В квартире и правда стоял тяжелый запах столярного клея, живо напомнивший мне заваленный костями двор силикатного комбината. К нему примешивался хвойный канифольный дух.
- Сын, я был неправ, - сказал мне вечером отец.
- А с этим мне что делать? - Я показал на гитарные ошметки.
- Я починю, слово коммуниста, починю! - твердо заявил отец. - Я уже, между прочим, столярный клей заварил и канифоли достал. Склеим! У нас руки не с того места, что ли, растут?! Спаяем!
В доме закипела работа. Возвращаясь с работы, отец быстро ужинал и говорил:
- Пошли делать нашу гитару.
Месяц мы кропотливо выпиливали, выстругивали, долбили и паяли. Пропахли стружкой, канифолью и столярным клеем. В наш с отцом лексикон вошли слова: долото, рашпиль, колок, порожек, мензура и струнодержатель. Консультантом выступал скрипичных дел мастер Смычков. Отец пошел даже на служебное преступление, изъяв из вещественных доказательств, хранившихся в его рабочем сейфе, звукосниматель от болгарской гитары "Орфей". От этого звук у нашего изделия получился мягкий, плавный, гладкий - примиряющий звук, совсем не роковый; но, добавляя фуза и пропуская гитару сквозь ревербератор, я добивался нужного звучания.
Остатки фанерного шпона, шедшего на гитарный корпус, мы пустили на кухонный табурет.
- Табурет мира! - объявил отец.