Всего за 199 руб. Купить полную версию
Эта новая и неожиданная угроза застигла Коньяра врасплох и заставила похолодеть. В тусклом лунном свете ревущая лавина всадников, накатывавшая на лагерь, выглядела устрашающей. Офицеры надрывались, стараясь хоть как-то организовать оборону, но их попытки не смогли остановить стремительного натиска горцев. Они смели передовые цепи, и только упорство казаков Найденова приостановило атаку, тут "коса нашла на камень". Есаул, собрав вокруг себя четыре десятка испытанных бойцов и построив их клином, все глубже вгрызался в ряды горцев. Коньяр тут же воспользовался моментом и бросил на их левый фланг то, что осталось от самого боеспособного батальона капитана Румянцева.
Опытный Гедлач, почувствовав грозящую опасность, не стал ввязываться в позиционный бой, в котором численное превосходство было не на его стороне, и дал команду к отходу. Сиплый зов трубы проплыл над долиной, и отряд горцев, так же неожиданно, как и появился, исчез в густом тумане, клубившемся у реки. Но Коньяр не питал иллюзий в отношении своей победы, так как хорошо знал излюбленную тактику горцев: "наскок - отход". В отсутствие артиллерии и устойчивой линии обороны преимущество было на их стороне, и они, в чем он ни на секунду не сомневался, непременно воспользуются этим и постараются измотать его кавалерийскими наскоками.
От ярости Коньяр заскрипел зубами. Под закат военной карьеры так глупо угодить в мышеловку, которую сам готовил другим, - большего позора, чем этот, он представить себе не мог. Его, как зеленого юнкера, обвели вокруг пальца, и теперь ничего другого не оставалось, как только поскорее унести ноги, чтобы избежать полного разгрома или того хуже - плена. Понимали это и Найденов с Вронским и Румянцевым, но молчали, оставив последнее слово за ним.
Оно давалось Коньяру нелегко, он все еще надеялся переломить ход боя в свою пользу. Но новая волна горцев, накатившая на левый фланг обороны и смявшая его, еще больше усилила панику. Солдаты больше думали о спасении, чем о сопротивлении, медлить дальше было нельзя. Горцы вновь, как привидения, возникли из предрассветного полумрака, с диким гиканьем налетели на правый фланг и, оставив после себя десяток порубленных тел, исчезли во тьме.
- Отходим к восточному ущелью! - выдавил из себя Коньяр.
Команду подхватили Вронский с Найденовым, и она пошла по цепям. Воспользовавшись короткой передышкой, они вместе с Коньяром, собрав оставшиеся силы в один кулак, стали пробиваться к Сухуму - под защиту артиллерийских батарей Розенкранца. Каре из остатков пехотных рот и эскадрона казаков, огрызаясь залпами на атаки горцев, все дальше откатывалось к восточному ущелью. Узкая, сжимающаяся, будто бутылочное горлышко, долина лишала Гедлача маневра, и, не желая понапрасну терять воинов, он применил испытанную тактику - трепать врага с расстояния ружейного выстрела. Летучие группы в десять - пятнадцать всадников одна за другой с разных сторон подскакивали к противнику и, дав залп, уносились обратно. Так продолжалось до тех пор, пока последний солдат Коньяра не скрылся в темном провале ущелья.
Бой закончился, и потом еще долго в разгромленном лагере и у реки продолжали звучать одиночные выстрелы - пленных в этой безжалостной бойне не брали ни те ни другие. И когда они стихли, то над долиной поплыл, выворачивающий душу и слившийся в один мучительный стон плач женщин и детей. Несчастные матери и безутешные жены бросились искать среди погибших и раненых своих сыновей и мужей.
На село Гума опустилась траурная ночь, и оно покрылось одним - черным - цветом. Живые поминали павших, и, когда земля приняла их, на поляне, под гигантским дубом, где не одно столетие проходили народные сходы, собрались все. Предстояло решить, что делать дальше и где искать спасения. Победа над экспедиционным корпусом полковника Коньяра и его отступление к Сухуму означали лишь временную передышку. Это понимали все, и здесь ни у кого не возникало сомнения в том, что пройдет время - и он вернется, чтобы не оставить от села камня на камне. Они оказались перед неразрешимым выбором: умереть или пробиваться к морю и там искать спасения на дальних берегах. Принять его здесь, у могил близких, среди родных гор, обильно политых собственной кровью и кровью предков, было выше человеческих сил. Никто не решался первым произнести слово, все ждали, что скажут мудрые старики…
Спустя столетие переменчивая военная судьба, как когда-то Гедлача Авидзбу и его земляков, испытывала Ибрагима и его друзей. В тесной комнатенке комендатуры стало вовсе не повернуться, когда вслед за Кавказом, занявшим половину свободного пространства, в нее с трудом втиснулись Окан с Гумом. Они час назад выписались из госпиталя, о чем красноречиво говорили их бледные лица. Окан держался бодро, у Гума время от времени левая щека подергивалась от нервного тика - это давала о себе знать перенесенная контузия.
Ибрагим освободил место на кровати и потянулся к чайнику, но Окан отказался от чая. Едва оправившись от ранения, он уже не мог валяться на больничной койке и рвался в бой. Об этом напоминали настойчивые гудки "газончика" за окном.
- Подожди, не рвись! Выпей хоть чаю! - пытался уговорить его Ибрагим.
- Не могу, Ибо! Я и так сел ребятам на хвост, - мялся Окан.
- Какой еще фронт?! Вы хоть на себя посмотрите! На Гуме лица нет! Ему не на фронт, а обратно в госпиталь надо, - пытался удержать их Кавказ.
- Я… не на фронт! - тихо обронил тот.
- И правильно! Поживешь у меня, - поддержал Ибрагим.
Гум страдальчески поморщился и, пряча глаза, с трудом выдавил из себя:
- Я. Я домой.
- В Турцию?! - опешил Ибрагим.
И в комнате воцарилось тягостное молчание. Для бедняги Гума оно было хуже пытки. Он нервно кусал губы и не мог найти нужных слов.
- Конечно, лучше в Стамбул. Подлечишься и через месяц будешь как огурчик, - первым нашелся Окан.
- Как раз к победе успеешь! - присоединился к нему Кавказ.
- К победе?! - И здесь Гума прорвало: - Вы думаете, я бегу?! Нет! Я не трус!.. Я…
Его худенькое тело сотрясали глухие рыдания. Друзья прятали глаза, даже Кавказ, повидавший всякого на своем военном веку, растерялся и не знал, что сказать. Прошла секунда-другая - и они наперебой принялись его утешать:
- Все нормально, Гум.
- Выбрось это из головы!
- Какой трус - три недели в окопах!
Но он их не слышал. В нем с новой силой ожили прошлые жуткие видения. Обхватив голову руками, Гум раскачивался из стороны в сторону и как заведенный твердил:
- Мы были рядом!.. И потом - все!.. Все!!! Ничего не осталось!.. Понимаете - ничего!
Кавказ, как ребенка, гладил его по голове и тихонько приговаривал:
- Что поделаешь, это война, но и она закончится. Вот увидишь, все будет хорошо. Все будет хорошо.
- Нет! Нет!.. Я не могу! Эта кровь! Эти.
Пальцы Гума скребли по груди так, словно сдирали с себя останки растерзанного взрывом мины ополченца. Кавказ стрельнул взглядом на Ибрагима, он понял все без слов, метнулся к тумбочке, в которой всегда имелась дежурная бутылка, содрал пробку, налил в кружку водки и протянул Гуму. Он сделал глоток, потом другой и зашелся в кашле. Кавказ плеснул из чайника воды в стакан, сунул ему в руку и, похлопывая по спине, повторял:
- Пей-пей, сейчас пройдет! Все пройдет.
- А теперь закуси, - предложил Ибрагим лепешку, когда Гум перевел дыхание.
Он отломил кусок, откинулся к стене, закрыл глаза и принялся вяло жевать. Окан, помявшись, поднялся со стула и, глядя в сторону, невнятно произнес:
- Вы извините, ребята, мне пора.
- Я провожу, - подхватился Ибрагим.
- Не надо! Лучше присмотри за Гумом, - отказался Окан, кивнул на прощание и вышел из комнаты.
- Окан, прости! - крикнул вдогонку Гум, и его голова упала на грудь.
- Пожалуй, и я пойду, - стал собираться Кавказ.
- Может, перекусишь, - снова предложил Ибрагим.
- Нет, спасибо. Меня ждут в штабе.
- Кавказ, прости, если можешь? - снова ожил Гум.
- За что?! Ты свой долг исполнил. Главное - здоровье, - грустно произнес он и на прощание попросил: - Будешь в Стамбуле, передай нашим привет.
- Я не трус! Я вернусь, Кавказ! Обязательно вернусь! - продолжал твердить Гум и стыдился поднять голову.
С уходом Кавказа в комнате стало и вовсе тоскливо и неуютно. Ибрагим чувствовал себя не в своей тарелке и не знал, с чего начать разговор. За него это сделал Гум. Он поднялся со стула, на нетвердых ногах прошел в угол, поднял сумку и, обернувшись, еле слышно сказал:
- Пора и мне.
- Может, заночуешь, - скорее из вежливости предложил Ибрагим.
- Нет, надо ехать.
- Своим ходом?
- На попутных доберусь.
- Подожди, я что-нибудь придумаю.
- Оставь, Ибо, у тебя и так дел по горло.
- Жди, я сейчас! - решительно заявил он и отправился в комендатуру - искать свободную машину.
Ему повезло - заместитель начальника охраны Владислава Ардзинбы подполковник Владимир Жулев, среди своего брата просто Емельяныч, встретился по дороге. Немногословный в разговорах и конкретный в делах (десяток лет службы - и не где-нибудь, а в КГБ - говорил сам за себя), он с полуслова понял молодого телохранителя и разрешил не только взять УАЗ, а и проводить друга до границы. Этот жест со стороны Емельяныча поднял Гуму настроение. Он был не прочь сходить в столовую, но время поджимало - в девять граница на Псоу закрывалась, и они не мешкая тронулись в дорогу. Сорок пять минут пролетели, как миг, и растворились в сумбурном разговоре. В нем переплелись детские воспоминания, время учебы в лицее и университете. Не сговариваясь, оба избегали затрагивать тему войны, она и без того на каждом шагу напоминала о себе.