Мне было так жаль Меллиору! Несмотря на то, что она обедала в своей комнате и к ней обращались почти как к леди, ее участь была гораздо тяжелее, чем моя. Я, например, ходила к подруге, как только моя хозяйка уезжала из дома. Джудит имела привычку устраивать долгие прогулки верхом, часто в одиночестве, — и тогда я отправлялась в комнату Меллиоры в надежде, что застану ее там. Однако нам редко удавалось долго побыть вдвоем — звонил колокольчик, и Меллиора была вынуждена покинуть меня. Тогда я сидела и читала — до ее возвращения.
— Меллиора, — сказала я ей однажды, — как ты можешь это выносить?
— А ты как можешь? — в свою очередь спросила она меня.
— Я — совсем другое дело. Я не избалована. И потом, мне не приходится так тяжело работать, как тебе.
— Значит, так суждено, — говорила она философски.
Я с удивлением посмотрела на подругу. Да, я действительно видела, что она довольна. Удивительно! Неужели она, дочь священника, которая всегда получала то, чего хотела, которую баловали и обожали, так легко смирилась со своим положением, опустившись до уровня прислуги? «Она, должно быть, святая», — думала я.
Мне нравилось лежать на кровати и смотреть на Меллиору, сидевшую на стуле и готовую в любой момент по первому зову встать и поспешить к хозяйке.
— Меллиора, — спросила я как-то днем, — что ты думаешь об этом месте?
— Об Эббасе? Это чудесный старый дом!
— Он будоражит твое воображение? — спросила я.
— Да. И твое тоже, правда?
— А о чем ты думаешь, когда старуха так над тобой издевается?
— Я стараюсь ни о чем не думать и не принимать близко к сердцу.
— Мне кажется, я бы не смогла прятать свои чувства, как ты. Мне повезло. Джудит не такая уж и плохая.
— Джудит… — задумчиво повторила Меллиора.
— Ну хорошо, миссис Джастин Сент-Ларнстон. Она очень странная. Всегда кажется чересчур взволнованной, словно жизнь — ужасно трагичная штука… словно она боится… Вот видишь, я уже начинаю говорить такими же рваными фразами, как она.
— Джастин с ней несчастлив, — медленно произнесла Меллиора.
— Я считаю, Джастин настолько счастлив, насколько он вообще может быть счастлив с кем-то.
— Что ты в этом понимаешь!
— Я знаю, что он холодный… как рыба, а она горячая, как раскаленная печь.
— Ты говоришь ерунду, Керенза.
— Разве? Я их вижу чаще, чем ты. Не забывай, что моя комната рядом с их спальней.
— Они ссорятся?
— Он не станет спорить и ссориться. Он для этого слишком холоден. Ему ни до чего нет дела, а она… слишком привязана к нему. Джудит не вызывает у меня неприязни. В конце концов, если он ее не любит, зачем же тогда женился?
— Прекрати! Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не понимаешь…
— Да, да, знаю! Он — прекрасный доблестный рыцарь. Он всегда был для тебя таким.
— Джастин — хороший человек. Ты его просто не понимаешь. Я знаю его всю жизнь…
Внезапно дверь комнаты распахнулась, и на пороге появилась Джудит. Глаза ее сверкали, ноздри нервно трепетали. Она посмотрела на меня, лежащую на кровати, перевела взгляд на Меллиору, которая вскочила со своего стула, и воскликнула:
— О!.. Я не ожидала…
Я встала с кровати и спросила:
— Вы хотели видеть меня, мадам?
Ярость ее тут же испарилась, и я поняла, что она испытала огромное облегчение.
— Вы искали меня? — подсказала я ей.
Во взгляде Джудит промелькнула благодарность.
— О да, Карли, я… я думала, что ты можешь быть здесь.
Я подошла к двери. Джудит все еще медлила.
— Мне… я бы хотела, чтобы ты пришла пораньше, — наконец вымолвила она. — Без пяти или без десяти минут семь.
— Да, мадам, — ответила я.
Она наклонила голову и вышла. Меллиора потрясенно уставилась на меня.
— Что это значит? — прошептала она.
— Сейчас объясню, — сказала я и улыбнулась. — Она выглядела удивленной, не так ли? Знаешь, почему? Потому что увидела здесь меня, а ожидала найти…
— Кого?
— Джастина.
— Она что, с ума сошла?
— Ну, она же из Деррайзов. Помнишь, когда мы катались по пустоши, ты рассказала мне их историю?
— Да, помню.
— Ты говорила, что в их роду бывают сумасшедшие. Ну, Джудит сходит с ума… по своему мужу. Она думала, что он здесь, с тобой. Поэтому и ворвалась вот так. Разве ты не заметила, как она обрадовалась, когда увидела, что человек, с которым ты разговариваешь, это я, а не он?
— Но это же просто сумасшествие какое-то!
— Ну, в некотором роде, наверное.
— Ты хочешь сказать, что она ревнует Джастина ко мне?
— Она ревнует Джастина к любой привлекательной женщине, которая попадает в поле его зрения.
Я посмотрела на Меллиору. Она не могла скрыть от меня правды. Она любит Джастина Сент-Ларнстона — всегда любила. Мне стало не по себе.
Я больше не носила бабушке корзинок с едой. Представляю, как раскричались бы миссис Ролт или миссис Солт, вздумай я заговорить об этом. Но я по-прежнему находила время иногда повидать ее. В один из моих визитов бабушка спросила меня, не смогу ли я по дороге в Эббас занести ее травяной сбор для Хетти Пенгастер. Я знала, что Хетти — одна из ее постоянных покупательниц, и согласилась.
Именно поэтому в тот жаркий вечер я шла из дома бабушки на ферму Бартон, принадлежащую Пенгастерам. Я заметила, что в поле работает Том Пенгастер, и вспомнила, что Долл намекнула Дейзи, будто они с ним встречаются. Он будет хорошей парой для Долл, подумала я. Бартон — процветающая ферма, а Том, в отличие от его слабоумного брата Рубена, который перебивается случайными заработками, много работает и однажды унаследует ее.
Я прошла под высокими деревьями, на которых гнездились грачи. Каждый год в Бартоне отстрел грачей превращался в целую церемонию, а пироги с мясом грачей, которые пекла миссис Пенгаллон, повариха на ферме Бартон, считались истинным деликатесом. Один такой пирог обязательно отсылали в Эббас, и его благосклонно принимали. Совсем недавно миссис Солт рассказывала, как она подавала его со взбитыми сливками и как миссис Ролт съела слишком много, так что потом ей стало плохо.
Я подошла к конюшне — там были стойла для восьми лошадей и два денника — и направилась к хозяйственным постройкам. Я увидела голубятню; птицы ворковали, и казалось, будто они монотонно повторяют: «Гули-гули, пора гулять, пора гулять!»
Проходя мимо мостика, я столкнулась с Рубеном Пенгастером, который шел к голубятне с птицей в руках. В Корнуолле говорят, что в каждом стаде обязательно есть паршивая овца, — это означает, что кто-то сильно отличается от окружающих и воспринимается ими как неполноценный. Рубен был той самой паршивой овцой в семье Пенгастеров. Слабоумные всегда казались мне отталкивающими, и, хотя стоял ясный день и ярко светило солнце, я не смогла сдержать дрожь, когда Рубен подошел ко мне своей странной походкой. Лицо у него было пухлое, как у ребенка, глаза — ярко-голубые, а волосы — цвета соломы. Его опущенная челюсть и влажные приоткрытые губы выдавали в нем умственно отсталого.
— Привет! — воскликнул он. — Куда идешь?
Рубен гладил голубку по голове, и было заметно, что он больше сосредоточен на птице, чем на мне.
— Я принесла Хетти кое-какие травы, — ответила я.
— Травы для Хетти! — Он рассмеялся высоким детским смехом. — А зачем они ей? Чтобы сделаться красивой? — Выражение его лица стало воинственным. — Наша Хетти и без них красавица. — Он упрямо выдвинул нижнюю челюсть, словно готовился наброситься на меня за то, что я могу предположить обратное.
— Хетти сама должна решить, нужны ей эти травы или нет, — резко ответила я.
Снова зазвучал его детский смех.
— Да, правда, — согласился он. — Но Сол считает, что она — редкостная красавица.
— Ну, наверное, так и есть.
— Можно считать, она уже помолвлена, — продолжал Рубен с хитрой улыбкой на губах. Было совершенно очевидно, что он обожает свою сестру и гордится ею.
— Надеюсь, они будут счастливы.
— Будут. Сол — большой, хороший. Капитан Сол… Шахтеры с ним — как шелковые, с Солом-то. Если Сол говорит уйти — они уходят. Если Сол говорит прийти — они приходят. Мистер Феддер, наверное, не такой важный, как наш капитан Сол Канди.
Я была готова согласиться со всем, лишь бы отдать травы и поскорее уйти.
— А где Хетти сейчас? — спросила я.
— Ну, наверное, в кухне, со старой матушкой Пенгаллон.
Я заколебалась, раздумывая, не отдать ли ему пакет и попросить отнести его Хетти, но потом отказалась от этой идеи.
— Тогда я пойду разыщу ее, — сказала я.
— Я тебя отведу к ней, — пообещал Рубен и зашагал рядом со мной. — Гули-гули-гули, — бормотал он птичке и этим сразу напомнил мне, как Джо лежал на полке и лечил поломанную лапку птицы. Я обратила внимание, какие у Рубена большие руки и как нежно он держит голубя.