Бал находился в самом разгаре, голоса и смех становились все громче, и вино струилось рекой, когда Лючия увидела Мануэллу Саенз, входящую в бальный зал. Одета она была, как и предполагала Кэтрин, в белое платье из тонкой кисеи с подчеркнуто высокой талией и очень небольшим декольте, оно совсем не было похоже на то платье, которое было на ней днем, на балконе. Через плечо Мануэллы опять же шла красно-белая муаровая лента с надписью "AI patriotismo de Mas Sensibles" и приколотым орденом Солнца.
Как всегда, Мануэлла выглядела великолепно: ее матовая кожа отсвечивала алебастром в свечах канделябров, на щеках горел легкий румянец, а волосы, причесанные в виде тиары, были украшены белыми цветами. Хозяин вечера, сеньор Ларреа, бросился встречать новую гостью и, взяв ее за руку торжественно подвел к возвышению, где все еще стоял генерал Боливар, приветствуя запоздалых гостей.
- Ваше превосходительство, могу я представить вам сеньору Мануэллу Саенз де Торн? - обратился Ларреа к генералу.
Мануэлла присела в грациозном реверансе, и Боливар почтительно поцеловал ее руку.
Лючия понимала, в чем дело, но ей казалось, что происходит что-то странное. Это напоминало круги от камня, брошенного в водоем, когда сам камень уже исчез, но волны на поверхности воды продолжают выдавать его былое присутствие.
Генерал что-то сказал Мануэлле таким тихим голосом, что невозможно было расслышать, затем она отошла от Боливара, но Лючия была уверена, что между ними уже установилась какая-то связь, еле ощутимая постороннему глазу.
Боливар, танцевавший до этого только с Кэтрин, которая смотрела на него возбужденным и откровенно-вызывающим взглядом, теперь уже вовсю вальсировал с Мануэллой, не обращая на Кэтрин ровно никакого внимания. Он с неожиданной легкостью оставил свою прежнюю партнершу и полностью переключился на Саенз.
Мануэлла и Боливар танцевали очень долго, неотрывно глядя друг на друга, однако нередко сбиваясь с такта. Они кружились и кружились по начищенному до блеска полу бального зала, не обращая никакого внимания на окружающих.
Лючия внимательно наблюдала за тем, что происходит между обоими партнерами, между Боливаром и Саенз, и, если ей удавалось на мгновение увидеть темные глаза генерала, она понимала, как много невысказанного есть в этом взгляде.
Сэр Джон Каннингхэм не посчитал нужным задерживаться на вечере слишком долго: он вообще не любил приемы, затягивающиеся далеко за полночь. Кэтрин не хотела уходить ни за что, и убедить ее покинуть бал не удалось бы никому, Лючия же послушно последовала за отцом и сошла с ним вниз по ступенькам.
Еще не было и часа ночи, а бал уже был в разгаре. Лючия неожиданно получила удовольствие от встречи с соотечественниками, которых она никак не ожидала увидеть в Кито.
Мысли ее постоянно возвращались к дону Карлосу. Может быть, он опять пришел в себя и мог поговорить с Педро? При воспоминании о голосе де Оланеты в ней опять проснулись все те же непонятные чувства.
- Хороший вечер! - похвалил бал сэр Джон, вернувшись домой. - Но любой хороший вечер не должен быть слишком долгим.
- Я совершенно согласна с тобой, папа! - ответила Лючия.
- Сомневаюсь, что Ларреа вообще сегодня ляжет спать, кстати, твоя сестра тоже. - По его тону Лючия поняла, что он намерен на этом закончить разговор.
Она попрощалась с отцом. Сэр Джон никогда не целовал Лючию, и она знала, что он, радушно пожелав ей спокойного сна, все равно ненавидит ее. Наверняка он каждый раз вспоминал о том, что при ее рождении ждал мальчика. Он ушел в спальню, плотно прикрыв за собой дверь, и слуга, прислуживающий сэру Джону, уже стоял на своем месте.
Но Лючию, одинокую и, как ей казалось, никому не нужную на этом свете, не ждал никто… Она вошла в свою спальню, невольно смущаясь от мысли, что, может быть, придет время и кто-нибудь будет ждать ее, лежа в постели. Лючия решила зажечь свечу и начала искать ее в темноте, шаря рукой по столу.
Именно в этот момент ей в голову пришла сумасшедшая мысль: все спят, жизнь в доме затихла; кто заметит, как она выскользнет в сад? Лючия решительно открыла дверь спальни и осторожно стала спускаться вниз по ступенькам.
Во дворе и в галерее было совершенно темно, но она, даже не спотыкаясь, шла по знакомому пути. Крупные звезды ярко мерцали на абсолютно черном небе, и если бы, привыкнув к темноте, она могла присмотреться, то увидела бы, что звезды как бы лежат на вершинах гор. Окна павильона были темны - Лючия строго-настрого запретила вечерами зажигать свет, дабы не привлекать внимания. Свет в павильоне рано или поздно выдал бы их. Тем не менее когда она заглянула в окно, то увидела тусклый огонек.
Лючия открыла дверь и осторожно заглянула внутрь: на столике тлел огарок свечи. Лючия поискала глазами Педро - тот спал в углу, завернувшись в старое пончо, в такой позе спят все индейцы Южной Америки. Пончо полностью покрывало его, лицо же было накрыто широкополой шляпой. В слабом, мигающем свете огарка Педро больше напоминал бесформенный тюк, чем живого человека.
Индеец даже не пошевелился. Лючия тихонько подошла к дону Карлосу и опустилась перед ним на колени. Очевидно, он не спал, потому что, едва она положила руку на его лоб, тут же открыл глаза.
- Вы не спите? - смущенно пробормотала Лючия.
- Кто вы? - тихо прошептал дон Карлос. Он произносил слова медленно, словно через силу, но было видно, что больной узнал Лючию. - Я уже видел вас раньше. Вы… вы та, которая спрятала меня здесь.
Лючия улыбнулась в ответ:
- В первый раз вы сказали мне, что мертвы. Как видите, вы оказались неправы.
- Как же я сумел выкарабкаться?
- Очень просто. Мы ухаживали за вами, как за ребенком. У вас были страшные раны, но теперь ваша жизнь в безопасности.
- Вы не испанка?
- Нет, я англичанка.
- Англичанка? - Дон Карлос, похоже, был крайне удивлен.
Казалось, он что-то напряженно обдумывает, внимательно вглядываясь в лицо Лючии. Наконец он спросил:
- Тогда почему же вы сразу не сдали меня республиканцам?
- Потому, что хватит уже убийств, мести и насилия! Потому, что я ненавижу войну!
- Я понимаю вас и не знаю, смогу ли я когда-нибудь отблагодарить. Как ваше имя?
- Лючия… Лючия Каннингхэм. Мой отец снимает этот дом с тех пор, как мы приехали в Кито.
Дон Карлос на какое-то время задумался, но через несколько минут вновь оживился:
- Как вы думаете, я скоро смогу встать на ноги?
- Боюсь, что нет, - быстро ответила Лючия. - Рана на вашем бедре еще не зажила, да и на голове, честно говоря, пока еще оставляет желать лучшего.
- А сколько времени я уже здесь нахожусь?
- Три недели.
- Три недели? Но это невозможно!
- Почему невозможно? Вы же… Вы же были при смерти.
Де Оланета, нахмурившись, взглянул на Лючию.
- Так что ничего не поделаешь, - продолжала она. - Вам придется находиться тут еще не один день. О том, что вы здесь, не знает никто, кроме меня и Педро, нашего садовника. Он-то и присматривает за вами в мое отсутствие.
- А больше никто?
- Еще Жозефина, сестра Педро - служанка.
Казалось, дон Карлос успокоился на этот счет.
- Я хочу пить, - попросил он через секунду.
Лючия подала ему фруктовый сок, который называли в этих местах маранджиллой, - его прекрасно умела готовить Жозефина. Напиток имел своеобразный вкус, напоминающий и лимон, и персик одновременно, и хорошо утолял жажду. Она просунула руку под голову больного и осторожно приподняла ее.
Теперь это действие вызвало у нее некоторое смущение: раньше Лючия заботилась о больном, не обдумывая своих движений, потому что так было надо, потому что раненый был беспомощный, испытывал боль и страдания, и, безусловно, за ним нужен был уход.
Теперь, прийдя в сознание, больной превратился в мужчину. В мужчину, чей портрет странным образом давно завладел ее чувствами и заставлял сильнее биться ее сердце.
Дон Карлос закончил пить и блаженно закрыл глаза.
- Благодарю вас, - прошептал он, когда Лючия так же осторожно опустила его голову обратно на подушку.
Дон Карлос какое-то время лежал не шевелясь, и Лючия поняла, что он снова заснул. Она поставила на место кружку и аккуратно поправила голову де Оланеты. Тут она увидела, что Педро уже не спит.
- Когда сеньор проснется, обязательно накорми его супом, - прошептала ему Лючия. Она знала, что Жозефина каждый вечер подогревает суп в небольшом горшочке, чтобы Педро мог накормить дона Карлоса даже ночью, если понадобится.
Индеец согласно кивнул, Лючия, поднялась с колен и, еще раз взглянув на спящего дона Карлоса, вышла в ночную тьму.
На следующий день к ним в дом пришли несколько молодых леди выпить по чашечке кофе и поболтать с Кэтрин, которая вернулась лишь под утро, но, поскольку та еще не проснулась, они сидели во дворе, не зная, что делать дальше.
Конечно, разговор они вели о Боливаре и Мануэлле Саенз. Наутро уже весь город сплетничал о том, что на празднике они не отходили друг от друга ни на минуту и что наверняка остаток ночи Мануэлла провела в объятиях генерала.
Во время ужина они сидели рядом, затем вернулись в бальный зал, долго танцевали и одновременно покинули дом Ларреа. Скрыть это в таком городе, как Кито, было невозможно, здесь каждый все знал про всех, тем более и генерал, и Саенз были теми фигурами, которые находились на виду. Лючия не сомневалась, что, как только Боливар и Мануэлла вместе появились в президентском дворце, все слуги, от горничной до последнего поваренка, тут же бросились обсуждать эту новость на всех перекрестках.
Гостьи Кэтрин, сидя во дворе, дружно поносили Саенз, явно завидуя ей.