Отец позвал нас, и мы бегом спустились в гараж. По дороге, сидя рядом с Соланж, я не мог отогнать мысли о резкой границе шелка под белым муслином ее платья. Несколько раз, как бы из нежности, я опускал свою руку в перчатке на ее бедра. От выбоин на дороге они слегка колыхались. Соланж не сопротивлялась. По приезде в церковь нас разделили. Девочек в одну сторону, мальчиков в другую; расставили для процессии по росту, и старые девы сунули нам в руки длинные позолоченные свечи.
- Их скоро зажгут. Но будьте поосторожней с вуалями ваших подруг.
И действительно, в нашем городе во время одного из причастий девочка запуталась в платье, споткнулась о подсвечник и подожгла свою вуаль. Она отделалась легкими ожогами, обгорели у нее и волосы, но возникшая в церкви паника так всполошила горожан, что даже после нескольких лет о торжественных причастиях говорили с опасением. Епископат, конечно, свечи не запретил, но в дни процессий вызывал пожарников, а нам все уши прожужжали предупреждениями.
- А было бы здорово, - говорили мы, - поджечь этих трясунов!
Но ни один из нас не решился на такое, и в этот день мы держали свечи с предосторожностями. Мы в строгом порядке вошли в церковь под вой органных труб и восхищенные взгляды родителей. Наш длинный черно-белый кортеж растянулся на весь неф, и вскоре каждый уже стоял на коленях перед своим молитвенным местом. Началась служба, потом на кафедру влез аббат. Он долго-долго говорил о чистоте:
- … и если вы походите на полевые лилии в их девственной белизне…
В поле я никогда не видел иных цветов, кроме васильков и маков. Но наш аббат буквально вцепился в эти лилии, забывая даже о святой Троице. Он то и дело твердил нам о них.
Месса тянулась в полном соответствии со звуками органа. Мы спели несколько псалмов, потом нас подняли для причастия. Операция проходила, как военный парад: аббат работал хлопушкой; при каждом хлопке четыре мальчика и четыре девочки покидали свои места и выходили в центральный проход. А возвращались вдоль боковых часовен. Я стоял в последних рядах и по мере того, как проходы впереди пустели, рассчитывал шансы на встречу с Соланж у алтаря.
- Если примем причастие вместе, - говорил я себе, - то это знак супружества.
Я был возбужден, но порядок церемонии нарушил мои планы. В нескольких метрах перед собой я увидел свою кузину Соланж на коленях на ступеньках хора рядом с толстым дурачком Жан-Шарлем. Это было просто оскорбительно! Чтобы утешиться, я уставился на темные швы ее чулок на открытых пятках. Я представлял себе их подъем по ножкам Соланж до тех полосок бледной кожи, которые она мне показала утром. Через несколько минут и я оказался на коленях рядом с пигалицей в бумажных носках! Когда я вернулся на место, присутствующие уже пели заключительное "Я - христианин", а мы из баловства по традиции переделывали христианина в кретина…
Затем все устремились к выходу, и отец отвез нас с Соланж к обеду, на котором собрались оба семейства. Взрослые ели, пили, разговаривали, не обращая на нас ни малейшего внимания, а когда добрались до десерта, настало время отправляться к вечерне. Нам быстро отрезали по куску пирога, но никто из взрослых не выразил желания пойти вместе с нами. А мы и не просили этого, поскольку уже давно решили вечером в церковь не ходить.
Мы с кузиной любили при любой возможности убегать на окраину городка, где сады и виноградники с редкими домишками напоминали деревню. Вдоль полей и живых изгородей змеились тропки. В конце апреля земля уже покрылась зеленью, а нам был известен плохо огороженный, но укрытый густым кустарником сад, где первой расцветала одна вишня. Мы часто ходили туда и назначали у ее подножия тайные свидания; мы очень любили это место.
- Думаешь, мы можем туда пойти?
- Конечно! Вряд ли они устроят перекличку!
И мы, держась за руки, весело отправились к нашей воскресной вишне. Стояла чудесная погода, на душе было легко и весело. Дерево ждало нас, убранное цветами.
Обычно мы садились в траву спиной к стволу и глядели сквозь ветви в небо. Тогда мы и делились тайнами, будущими проектами пожениться и обзавестись множеством детишек, которым никогда не придется ходить в школу. Но в тот день Соланж боялась испортить свое праздничное платье.
- Сними его, черт подери!
Утренние картины пробежали у меня в голове, когда она без всякого жеманства задрала подол платья и уселась на рядом со мной.
- Соланж?
- Что?
- Дай мне еще раз посмотреть на твои чулки.
- Если ты меня поцелуешь.
Ну что за мания у этих девчонок целоваться по всякому поводу! Им подходит любой предлог. Играешь в салки, в прятки, в фанты с девчонками, а они норовят все время целоваться. Их надо целовать и когда они плачут, и когда они счастливы, и когда им дарят подарки, и когда они первые в учебе. Я с неудовольствием подчинился, надеясь на доброе, вознаграждение.
- А вторую щеку! - приказала кузина.
- Ты разве говорила про две щеки?
- Ах вот как! У меня же две ноги? И не пытайся заодно глядеть на мои трусики!
Соланж медленно сдвинула платье с горок согнутых коленей и снова обнажила верхнюю часть ляжек. Она не менее моего была взволнована неизвестным зрелищем, открывающимся глазам. Еще никогда мы не были столь невнимательны к нашему саду, к раннему снегу цветов, усыпавшему вишню. Мы вместе открывали тайны иной природы.
- Ты думаешь, что все женщины таскают такие штуковины?
- Это и есть самый шик! Но каждый день они носят простые резинки, - Неумелыми пальцами я оценил мягкость шелка, крепость подвязок; я подсунул под чулок ладонь и не понимал, откуда во мне замешательство.
- Поосторожней, - сказала кузина, не останавливая меня, - эти у меня первые. Еще порвешь.
Неожиданное появление садовника на тропе, вьющейся вокруг наших владений, напомнило о том, что прошло немало времени. Держась за руки, мы пустились в обратный путь, и прохожие окидывали нас нежными взглядами.
- Как они милы, - раздавалось вслед нам, - ну прямо юные супруги.
Мы во весь дух неслись по аллеям и тропкам из страха, что наша проделка вскроется.
Когда я улегся в постель после столь богатого переживаниями дня, я быстро уснул и меня посетили странные сновидения.
Насколько я помню, вначале перед моими глазами промелькнули, как облака на небе, груды тюля, муслина, множество вуалей. Их тихонько трепал ветер, и за ними иногда появлялся неф нашей церкви, открытый всем небесам и лишенный всяческой торжественности - то был каркас огромной готической церкви, в стенах которого стелилось усаженное лилиями поле. Лилии росли повсюду в изобилии, покрывали скамьи, молитвенные места, лезли на кафедру и колыхались, как колосья под дыханием бурного ветра. Потом я увидел себя в костюме первого причастия - я был маленьким и стоял в глубине аллей лилий. Я шел вперед мелкими шажками, благочестиво опустив глаза и держа двумя руками свечу. Я подходил ближе, рос на глазах, росла и моя свеча, она росла рывками под звуки органа. Небо и церковь звенели от музыки. Моя золоченая свеча все росла, и вскоре пламя вырвалось за пределы церкви и осветило все небо. Потом я увидел в облаках свою кузину - она плыла в своем белом прозрачном платье. Ее вдруг разом охватил огонь, она превратилась в факел в небе, и огонь совершенно раздел ее. Я проснулся в неописуемом состоянии, а в церкви из моего сновидения продолжали падать цветы вишни, усыпая истоптанное поле лилий.
Перевод А. Григорьева
Жюль Ромен
Жюль Ромен (1885–1972) - автор гигантской литературной фрески в 27 томах "Люди доброй воли".
ЛУЧШЕ, ЧЕМ СЛАДОСТРАСТЬЕ
Целомудрие - всего лишь уловка, придающая истинную ценность полному растворению в любви.
Анри де Ренье
Все утро следующего дня мы посвятили прогулкам. Люсьенна выглядела счастливой. Но говорила мало, а по сторонам глядела с рассеянностью. В наших планах было покинуть Руан сегодня вечером, если у нас сложится достаточно полное представление о городе. Поскольку надо было предупредить гостиницу, я в полдень спросил у Люсьенны, что она решила.
Ее взгляд остановился на мне. Лицо зарозовело, словно освещенное заревом вчерашнего пожара. Она задумалась.
- Когда мы уезжаем?
- Кажется, в пять часов.
- Придется закончить осмотр города во второй половине дня?
- Да, но знать мы его будем так же плохо. Может, поедем завтра?
Я почувствовал ее облегчение от того, что отъезд отложен. За завтраком, не задавая вопроса в лоб, я попытался выяснить, чего она хочет.
- Если спешки нет, мы могли бы немного отдохнуть перед тем, как снова начать наши блуждания по городу?
Она кивнула, и я прочел в ее взгляде: "Почему нам не хватает мужества признаться, что нам на все наплевать, на этот город, на его памятники, на продолжение путешествия, а больше всего нам хочется вернуться в наше новое царство плоти. Разве о чем-нибудь другом мы думали все утро? Неужели у нас еще есть силы ждать?"
Под предлогом отдыха я дал возможность Люсьенне подняться в номер первой. Как бы отдавая суеверную дань вчерашнему ритуалу, я заставил себя задержаться на четверть часа. Она ждала меня одетой и принаряженной, как вчера. С природной грацией она уселась на канапе. Я опустился перед ней на колени.
Она расстегнула корсаж платья. Ее прекрасная грудь выпорхнула из-под ткани навстречу мне. В считанные мгновенья мое восхищение достигло вчерашней отметки. И я возобновил свое поклонение перед плотью Люсьенны.