- Болит. Голова болит. Но это тоже пустое. Мы хорошо живем, я счастлива с тобой.
- Нина!
- Напрасно мы уехали, Мироша. Здесь все чужое. В Москве тяжело.
В комнату забрели Костик и Наденька, играющие в паровоз. Увидев родителей, странно раскрасневшихся, с запрокинутыми незнакомыми лицами, дети тоже собрались зареветь, но Костик передумал.
- Вы чего это делаете? - спросил нерешительно.
- Они, наверное, переживают из-за наших озорствов, - объяснила ему Наденька.
Начались тут возня, смех, подбрасывание Костика и Наденьки к потолку, ласковые, обещающие прикосновения…
Как-то зав. секцией Капитолина Викторовна Озолина отозвала Нину в сторонку и предупредила, что поступит партия импортных водолазок и следует часть из них попридержать. Нина была достаточно опытным продавцом и знала, как и для чего придерживаются дефицитные товары. Она не видела особого преступления в этих маленьких аферах, от которых получался небольшой приварок к зарплате, но сама на прежней работе в эти игры никогда не играла. То есть, бывало, конечно, что она покупала какие-то вещи для дома для семьи, но дальше этого не шла. Не собиралась она менять свои привычки и здесь, о чем сразу сообщила Капитолине Викторовне. Та не удивилась, заметила без раздражения: "Тебе же дуре, хотела дать подзаработать". "Мне хватает, - ответила Нина, - у меня муж прилично зарабатывает". В перерыве рассказала об эпизоде Клаве. Подруга чуть шире раскрыла сонные очи и изрекла свое обычное: а-а! - долженствующее в данном случае обозначать, как глубоко безразлична ей вся эта суета. Водолазки к Нине не поступили, их передали в соседнюю секцию, к Верочке Анчутиной. У Верочки любой товар становился дефицитным. Большую часть времени она проводила не за прилавком, а у телефона, обзванивая десятки знакомых и нужных людей.
После того случая Капитолина Викторовна Озолина начала к Нине придираться. Но не так, чтобы оголтело и без повода. Повод ведь при желании всегда можно найти. Нина получала выволочку за малейшее опоздание, за минутную отлучку, за нерасторопность и прочее, прочее. Но она была не из тех, кого легко съесть. Надо заметить, замечания Капитолина Викторовна делала в грубом тоне, что особенно задевало Нину. Не суть задевала, а форма. Один раз она занималась с грудой только что поступивших чешских безрукавок по девять рублей штука, укладывала у стенки, и от неосторожного движения куча рубашек рассыпалась на полу. Как из-под земли возникла Озолина. Сложила руки на груди и смотрела с трагическим презрением.
- Руки-крюки! - оценила в полную мощь хорошо поставленного торгового голоса. - Не в магазине тебе, Донцова, работать, а навоз в конюшне сгребать.
Нина промолчала, копошилась на полу, собирая рубашки. Капитолина Викторовна не успокоилась.
- Вот уж справедливо сказано: свинья не вывалявши не съест.
Этот выпад показался Нине чрезмерным.
- Вы уже старая женщина, Капитолина Викторовна, а бранитесь, как хулиганка.
- Я - хулиганка? Ну, Донцова, кончилось мое терпение…
Она не успела досказать, что последует в связи с окончанием ее терпения, потому что вмешалась подошедшая Клава Захорошко.
- Ну, что вы, Капитолина Викторовна, житья прямо Нине не даете, честное слово, - протянула она скучающим голосом.
- Ты еще будешь вякать, соплячка?
- Пусть соплячка, но про ваши махинации не меньше других знаю.
- Ты! - Озолина задохнулась от ярости. - Ты думаешь, что говоришь?!
- Будьте уверены!
Обеденный перерыв кончился, у прилавка столпились покупатели, Капитолина Викторовна, сверкнув на прощание золотыми зубами, величественно удалилась в свой закуток.
- Напрасно ты вмешалась, - попеняла Нина подруге.
- Она мне не нравится, - ответила Клава. - Старая, жадная, стервозная гадина.
Когда Клава злилась, что случалось чрезвычайно редко, нижняя губка ее выпячивалась, брови смыкались на переносице, и она становилась похожей на птенца, требующего кормежки.
На ближайшем производственном собрании Капитолина Викторовна в пух и прах раздраконила Клаву. Все се замечания были по-своему справедливы и, приправленные темпераментной демагогией, звучали как приговор. Она говорила о том, что некоторые молодые продавщицы, а именно Клава Захорошко, приходят на работу с единственной целью отоспаться за прилавком, видимо, после ночной гульбы. Им, а именно Клаве Захорошко, глубоко наплевать на честь магазина, который борется за звание магазина отличного обслуживания.
- На прошлоей неделе, - пригорюнясь, сообщила Капитолина Викторовна, - на Захорошко была серьезнейшая запись в жалобной книге, но почему-то таким людям, как Захорошко, все это очень легко сходит с рук.
- Какая запись? - крикнула Нина.
Оказалось, и Клава первый раз слышит про жалобную книгу.
- Ах, вы не помните? - ядовито заметила Капитолина Викторовна. - Где уж вам помнить всякие мелочи. - Затем она раскрыла услужливо протянутую кем-то жалобную книгу и вслух прочитала, как Клава Захорошко обозвала пожилого покупателя "очкастым пердуном" и швырнула ему в лицо цигейковую шапку, которую он просил обменять. Это была липа чистой воды. Нина поразилась: как можно! - а Клава шепнула ей спокойно: "Я же тебе говорила, что она гадина!"
Капитолина Викторовна потребовала увольнения Захорошко или, в крайнем случае, последнего ей предупреждения. Директор магазина, Платон Сергеевич Петраков, при этом что-то пометил у себя в блокнотике.
Следом за Озолиной выступила Верочка Анчутина и набросилась на Клаву с еще большей яростью. Она объявила, что не может и не хочет дышать одним воздухом с такими людьми, как Клавка Захорошко. Ее еле уняли. Клава улыбалась. Затем выступили еще две продавщицы, Капитолинины наперсницы, и в один голос поддержали "справедливые обвинения" против "зарвавшейся" Клавки. Нина от обиды за подругу на время потеряла дар речи. Клава Захорошко лениво процедила:
- Капитолина сводит со мной счеты, потому что я пригрозила ей разоблачением. Я думала, вы умнее, Капитолина Викторовна.
- Прошу оградить меня от оскорбления! - потребовала Озолина, а ее подручные подняли истошный крик.
Директор, видя, что страсти вышли из-под контроля, закрыл собрание, велев остаться Клаве и Капитолине Викторовне. Нина ждала подругу около часа, та вышла от директора веселая. Директор под каблуком у бешеной Капитолины, видать, тоже замешан в делишках, они оба уговаривали Клаву утихомириться. Платон Сергеевич пообещал дать ей самые лучшие рекомендации в другой фирменный магазин… Клава рассказывала с юмором, в лицах изображала и директора и Капитолину, но Нина кипела от негодования. Она на другой день с утра зашла к Петракову. Тот, увидя ее, заранее огорчился и сделал кислое лицо.
- Понимаете, Донцова, всякие дрязги создают нездоровую обстановку в коллективе. У нас много молодежи, комсомольцев, какой вывод они для себя сделают?
- Но при чем тут Захорошко?
- Вы ее подруга и могли бы по-хорошему повлиять… - директор морщился и цедил слова себе под нос.
- Капитолина Викторовна мошенничает, это все знают, а вы ее покрываете! - выпалила Нина.
Петраков встрепенулся, как гвардеец на побудке, и вытащил свой блокнотик.
- Ваше имя-отчество? Нина Павловна, кажется?
- Да. Девичья фамилия Смагина. Записывайте, Платон Сергеевич, записывайте!
Директор ничего не стал записывать, устало предупредил:
- Шли бы вы, Донцова, на рабочее место и не лезли туда, где вам могут нос прищемить.
- Клаву оставьте в покое! - потребовала Нина. - А то ведь и у вашей Капитолины не два носа, а один.
Из кабинета она вышла с ощущением приближающейся беды. Однако ничего не случилось. Капитолина Викторовна вроде про них забыла, хотя нет-нет и ловила Нина на себе се изучающий, колющий взгляд. Бесстрашная Клава говорила: "Затаились кроты, значит, готовят они нам, Нинка, грандиозную пакость". С Веркой Анчутиной и ее подружками они больше не здоровались, подчеркнуто их игнорировали. Постепенно, без видимых потрясений и открытых стычек, продавщицы секции разбились как бы на два лагеря: группу неистовой Капитолины и компанию дерзких желторотых девиц, которые, не сговариваясь, признали своим лидером полуспящую Клаву Захорошко…
5
Напрасно надеяться, что в большом городе можно укрыться от любопытных глаз. И здесь, как в деревне, все тайное рано или поздно становится явным. Речь идет лишь о сроках. Прошел всего месяц, и некоторые знакомые, встречаясь с Певуновым, уже прятали в усах лукавую усмешку. Секретарша Зина кстати и некстати поминала каких-то седовласых, сорвавшихся с цепи безумцев, при этом глаза ее загорались сатанинским огнем. Заместитель Данилюк, деликатно прижимая руку к сердцу, делился с ним почерпнутыми из журнала "Здоровье" сведениями о вреде перегрузок и стрессов, которые неизбежно приводят человека к инфаркту. Певунов ни на что не обращал внимания. Он жил, как в бреду, ожиданием редких и коротких встреч с Ларисой и не хотел больше думать о завтрашнем дне.
Спустя месяца полтора некий доброжелатель прислал анонимное письмишко Дарье Леонидовне, где советовал ей покрепче приглядывать за своим "пятидесятилетним петушком, над которым потешается весь город, ибо он снюхался с молоденькой стервочкой и таскается за ней повсюду…"
Дарья Леонидовна дала прочитать письмо мужу. Пока Певунов читал, она красила ногти. Из соседней комнаты доносились дикие магнитофонные стоны. Там Алена с подругой писали домашнее сочинение на тему: "Как я провела лето".
- Ну и что, - спросил Сергей Иванович, - ты веришь этой злобной клевете?
- Верю, потому что хорошо знаю твою сущность. Кто же она? Будь хоть раз честным. Может, это наш последний разговор.
- Вряд ли последний.