Всего за 114.9 руб. Купить полную версию
Уже давно профессор московской духовной академии Е. Е. Голубинский бросил следующий упрек автору "Слова" по поводу плача Ярославны:
"… Тут вот какая странность: она лишилась не только мужа, но и сына, юноши в первой юности, и, однако, ее плач ограничивается только мужем, ни словам не касаясь сына, что совсем хороший поэт никак не забыл бы про мать и даже поставил бы ее впереди жены…".
Е. В. Барсов, которому мы обязаны самой крупной трехтомной монографией о "Слове", без которой мы до сих пор при исследовании и шагу ступить не можем, писал по этому поводу:
"Нельзя спрашивать, почему жена плачет о муже, забывая сына, так как одно горе подавляет другое: это обыкновенный психологический процесс".
Прежде, чем писать, приведенные отрывки, обоим почтенным исследователям следовало бы познакомиться с примечанием на первой странице "Слова" издания 1800 года и сделать соответствующие выводы. Оно гласит:
"Игорь Святославичь родился 15 апреля 1151 года… женился в 1184 г. На княжне Евфросинии, дочери князя Ярослава Володимировича Галичьскаго, а в 1201 году скончался, оставив после себя пять сыновей".
Следовательно, князь Игорь женился на Ярославне всего за год до похода, в походе же участвовал сын от первого его брака. Принимая это во внимание, совершенно ясным становится умолчание Ярославной в плаче пасынка, который, вероятно, был ее ровесником и вряд ли питал к ней особенно приязненные чувства (известно, что, как правило, пасынки недолюбливают мачех). Горе Ярославны естественно устремлял ось только к мужу, с которым она вероятно не прожила и года и с которым она была связана взаимной глубокой любовью.
Из "Истории" Татищева известно, что, когда Игорь бежал из плена, то конь его уже недалеко перед Новгород - Северским упал и повредил ногу Игоря. Один из крестьян, узнав Игоря, бросился бежать в город, чтобы известить княгиню.
Известие было столь неожиданно, что переполошило всех и все не знали, верить ему или не верить. Княгиня не в состоянии была ожидать подтверждения известия и сама бросилась навстречу. Когда Игорь и Ярославна увидали друг друга, то бросились в объятия и были так глубоко взволнованы, что не могли сказать ни слова, а только плакали. Естественно, что и в этом случае княгиня не думала о пасынке.
По поводу критического замечания проф. Голубинского позволительно сказать, что "совсем хороший" исследователь "Слова" должен его внимательно изучать, и не только читать примечания, но и понимать их, и тогда никаких подобных "странностей" в "Слове" он не встретит.
Естественно, что при таком подходе к изучению "Слова" особого прогресса не последовало, текст не только не прояснялся, но и загромождался несообразностями комментаторов. Только последние десятилетия ознаменовались заметным успехом.
Эти успехи ясно показывают, что загадки "Слова" - не задачи, которые не имеют правильного решения, а задачи в умелых руках, получающие надлежащее решение.
Большинство ошибок в понимании "Слова" основывалось на главной общей ошибке: "Слово" понимали, как "героическую" песнь, т. е. как песнь о героях, в которой нечего докапываться до соответствия с исторической действительностью, - все дело в красоте образов, в яркой передаче чувств на фоне родного патриотизма.
Исследование было перенесено исключительно в область поэтики, отчасти мистики, рассматривали "Слово" исключительно, как литературное произведение. Забыто было самое главное - обещание автора "Слова" петь "по былинам сего времени", т. е. воспеть действительность.
Вместо тщательного исследования исторических источников, восстанавливающих взаимоотношения действующих лиц "Слова" и т. д., ограничивались легкими ссылками на поколенную роспись русских князей, приложенную к изданию 1800 года, полную, кстати сказать, весьма существенных ошибок.
В результате оказалось, что автор "Слова" обращался с призывом встать на защиту родины к двум покойникам: к князьям Роману Смоленскому и к князю Мстиславу, умершим в 1180 году, т. е. за 5 лет до похода! И никого это не коробило!..
Далее, обращаясь к Роману, автор говорит: "ты, буй Романе!" а Роман, надо сказать, как раз был совсем не "буй", а получил в истории название "Кроткого". Это был удивительно незлобивый и покорный человек: куда бы ни сказали ему перейти на княжение, - он беспрекословно переходил. И князья, и весь народ очень любили его, смерть его была оплакиваема буквально всеми.
В действительности же автор обращался к Роману Великому Галицкому (умер в 1205 г.), прославившемуся своими победами над литвинами и половцами. Это он разгромил литовцев, взял огромное количество в плен и употреблял их в качестве рабочей силы при пахоте земли.
О нем-то и сложена была поговорка: "Романе, Романе, худым живеши, - литвином ореши!" (т. е. Литвином пашешь). Именно его именем пугали половцы своих непослушных детей.
Понятно, что такие подмены личностей совершенно искажают действительный смысл и ценность "Слова"; его полнокровность, жизненность исчезают, сменяясь худосочием и бледной туманностью. Историческую песнь превратили в фантастическую былину.
Эти исторические несообразности в комментариях устранялись только исподволь. Даже прекрасное издание "Слова" в 1934 г. (изд. Academia) не избавлено окончательно от этого недостатка.
Дело было не в трудности исследования, а в том, что исследователи стояли (а многие и до сих пор еще стоят) на неверной исходной точке зрения.
Они не представляют себе, насколько важно для правильного понимания "Слова" все точные исторические детали о лицах, местах и событиях. "Слово" - исторический документ, а не побасенка.
Еще в 1945 г. один из специалистов-исследователей, объясняя "темное место" о гибели Изяслава ("дружину твою, княже, птици крилы приоде, а звери кровь полизаша") влагает это обращение в уста Бояна, которого он сам считает певцом времени Ярослава. Но не мог же Боян жить 150 лет и петь!
Не заметили, что "Слове" это не фантастическая песнь вроде "Песни о Роланде". Поэтика заслонила для них, может быть, основное, и уж, во всяком случае, очень важное значение "Слова" как исторического и политического произведения.
Отмахнувшись от "Слова", как от исторического источника, несмотря на уверение автора "Слова", что он будет петь правду, а не вымысел, комментаторы не придали, естественно, должного значении многим деталям похода и либо обошли их молчанием, видя в них только игру фантазии, либо старались отыскать в них несуществующую мистику.
Между тем, как мы увидим ниже, многое в "Слове" имеет почти протокольный характер, это последовательная запись того, что было. Эти подробности дают совершенно иное освещение не только событиям, но и всему "Слову".
Перед современным исследователем помимо старых проблем встает еще новая проблема: переоценки ценностей. Все, до сих пор найденное, следует рассматривать под иным углом зрения. В свете иных исходных точек зрения иными оказываются и старые, и новые загадки "Слова" и появляется надежда разгадать их.
Дело сводится теперь не только к тому, чтобы понять "Слово" как литературное произведение и в целом, и в деталях, а в том, чтобы воспринять его как яркое жизненное произведение, всесторонне отражающее XII век нашей родины.
Для этого нужно изучить язык того времени, ибо без этого нельзя расшифровать смысл многих слов и выражений. Изучение языка заставляет нас затронуть интереснейший вопрос о происхождении и взаимоотношениях русского, украинского и белорусского языков, отметить проделанную ими с XII века эволюцию и дальнейшую тенденцию развития. А это очень и очень нелегко.
Далее, восстановить смысл слов, фраз - это еще не значит понять весь контекст. Фраза может быть кристально ясна, но смысл ее в связи с другими фразами совершенно темен.
Для понимания нужно знание жизни, обычаев, даже жизненных мелочей той эпохи, надо знать верования, надо быть знакомым с образами и представлениями того времени, с поэтикой литературных и народных произведений и т. п.
Надо также знать и понимать экономические, политические и иные взаимоотношения различных слоев населения в XII веке, словом, надо, как рыба в воде, плавать среди фактов этой эпохи.
Но этого нет. Поэтому-то 150 лет и не хватило, чтобы понять как следует "Слово". Его можно понять, только изучив всесторонне.
В данном случае мы подошли к нему с методом изучения и навыками натуралиста. Поэтические образы "Слова", большей частью почерпнутые из сравнений с природой, были общим языком между нами и автором "Слова". Эти "образы предстают в нашем освещении в совершенно ином, но еще более глубоком и изумительном свете. Методы мышления натуралиста позволяют осветить очень часто по-иному все то, что найдено и "Слове" представителями гуманитарных наук. И это освещение является более верным; ибо автор "Слова", как будет доказано ниже, был отличным знатоком природы, отчего натуралист понимает его с полуслова, тогда как гуманитарий либо вовсе не понимает его, либо понимает превратно.
Вот эта-то обширность задач, необычайное разнообразие содержания, поразительная художественность, обилие темных мест и загадок и вызывают у многих исследователей часто почти чувства азарта при раскрытии малых и больших тайн "Слова" и составляют его почти неисчерпаемую прелесть.
Родятся десятки догадок и предположений, фантазия имеет перед собой огромное поле деятельности, фантазия творческая, реальная, ибо каждая из этих догадок должна быть проверена перекрестным огнем холодных исторических, филологических и т. д. фактов и железной логики.