Всего за 114.9 руб. Купить полную версию
В 1764 г. Ломоносов дал отпор и этимологическим безобразиям Шлецера – попыткам выводить, с целью демонстрации "научности" норманизма, русские слова из германских языков. Например, производство слов "князь" от немецкого "Knecht" – "холоп", "дева" либо от немецкого "Dieb" – "вор", либо нижнесаксонского "Tiffe" – "сука", либо голландского "teef" – "сука", непотребная женщина, название которой не каждый мужчина решится произнести. Ознакомившись с такими оскорбительными – а подобные "словопроизводства" заденут честь любого народа – для русского человека "открытиями" Шлецера, Ломоносов, отметив его "сумасбродство в произведении слов российских", заключил, что "каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина". Как норманнист В.О. Ключевский хотя и считал, что Ломоносов "до крайности резко разобрал" "Русскую грамматику" Шлецера, но в то же время как ученый полностью признал его правоту. "Действительно, – говорил он, не скрывая своего искреннего недоумения, проистекавшего из созданного нашей же наукой культа Шлецера, – странно было слышать от ученика Михаэлиса такие словопроизводства, как боярин от баран, дева от Дiев, князя от Knecht".
А "странные" словопроизводства Шлецера имеют свои корни, которые затем намертво вросли в русскую почву (что хорошо видно на примере Клейна и о чем речь впереди). В бытность его проживания в Санкт-Петербурге в доме Миллера в 1761–1762 гг. последний, отмечал в 1882 г. К.Н. Бестужев-Рюмин, "никак не мог помириться со сравнительным методом, вынесенным Шлецером из Геттингена, и бранил его Рудбеком (шведский ученый, отличавшийся смелыми и странными словопроизводствами)".
Имя шведского норманниста XVII в. О. Рудбека сделалось в науке нарицательным, ибо он, дойдя в своей необузданной фантазии, зацикленной на прославлении Швеции, до мысли, что она и есть Атлантида Платона и что она, являясь "прародиной человечества", сыграла выдающуюся роль в мировой истории, в том числе древнерусской, "доказывал" эти норманнистские бредни переиначиванием древнегреческих и русских слов в скандинавские (термин "варяги" он производил от древнешведского warg – "волк" и заставлял шведских "волков"-варягов бороздить Балтийское и южные моря вплоть до Спарты). В 1856 г. С.М. Соловьев подчеркнул, что Рудбек своими словопроизводствами, основанными "на одном только внешнем сходстве звуков", возбуждал "отвращение и смех в ученых…". Современные шведские исследователи, в частности Ю. Свеннунг и П. Бейль, указывают, что Рудбек "довел шовинистические причуды фантазии до вершин нелепости" и что его эмпиризм "граничил с паранойей".
Но то, что видели Миллер, Соловьев, Бестужев-Рюмин и Ключевский, категорично не желает видеть основная часть норманнистов, с возмущением осуждая Ломоносова в случае с его оценкой "Русской грамматики" Шлецера. Как, например, утверждал в 1904 г. С.К. Булич, Шлецер "неоспоримо" превосходил Ломоносова широтой филологического и лингвистического образования, проницательностью взгляда, а враждебные отношения к нему русского ученого "развились на почве научного соперничества сначала в области русской истории, а затем уже русской грамматики". При этом защитники Шлецера – даже в таком очевидном его отступлении от науки! – не принимают в расчет того, что "разнос" Ломоносова весьма благотворно сказался на их кумире. Ибо он уже в 1768 г., т. е. спустя всего четыре года после своего фиаско с этимологическими "опытами" в области русского языка, сам и абсолютно по делу учил "уму-разуму" современных ему деятелей от науки, с ловкостью фокусников создававших любые "лингвистические аргументы", посредством которых с той же ловкостью ими возводились многочисленные эфемерные конструкции, засорявшие науку. "Неужто даже после всей той разрухи, – искренне негодовал Шлецер, – которую рудбекианизм учинил, пройдясь по древним векам, они все еще не устали творить из этимологий историю, а на простом, может быть, случайном совпадении слов выстраивать целые теории?".
Норманнистам, делающим особый упор на то, что Ломоносов не был профессиональным историком, и тем самым исключающим его из исторической науки, надлежит напомнить, что профессиональными историками не были и другие наши выдающиеся историки – В.Н. Татищев, Н.М. Карамзин, И.Е. Забелин. Что ж, их норманнисты тоже прикажут "на законных основаниях" исключить из исторической науки (такие действия, кстати сказать, уже не раз предпринимались в отношении антинорманниста Татищева, а сегодня его злопыхатели – и как же некоторые русские ненавидят и презирают все русское! – вновь активизировались)? И прикажут те, чьи имена, судя по их работам, не только что в памяти потомков, но даже в памяти современников не оставят никакого следа. След же Ломоносова в науке, в том числе исторической, при всех стараниях сегодняшних "ломоносововедов" (точнее, ломоносовоедов) никогда не сотрется. Ибо он слишком глубок и значим.
Профессиональными историками не были и немецкие ученые Г.З. Байер, Г.Ф. Миллер и А.Л. Шлецер, которых в обязательном порядке противопоставляют "неисторику" Ломоносову. Так, у Миллера за плечами были только гимназия и два незаконченных университета, в которых им был проявлен интерес не к истории, а к этнографии и экономике. Да и направлялся он в 1725 г. в Россию с мыслями очень далекими от занятия какой-либо наукой. "Я, – вспоминал весьма прагматичный Миллер, – более прилежал к сведениям, требуемым от библиотекаря, рассчитывая сделаться зятем Шумахера и наследником его должности". Но в 1730 г. недоучившийся студент, допущенный "для сочинения" академической газеты "Санкт-Петербургские ведомости", издаваемой на немецком языке (в ней давался обзор иностранной прессы), не имея никаких исторических работ, "не будучи, – как подытоживал Шлецер, – ничем еще известен публике, и не зная по-русски…", стал профессором истории Петербургской Академии наук. Причем стал таковым вопреки мнению всех академиков, а ими тогда были исключительно иностранцы, в основном немцы, и только благодаря настойчивости своего покровителя Шумахера. И лишь только в 1731 г., констатировал он, "у меня исчезла надежда сделаться его зятем и наследником его должности. Я счел нужным проложить другой ученый путь – это была русская история…" (по словам П.Н. Милюкова, ""предприятие" заняться русскою историей было вызвано у Миллера не столько учеными, сколько практическими соображениями").
Байер и Шлецер хотя и имели университетское образование, но это образование не могло им дать, несмотря на все уверения сторонников норманнизма, никакой "специальной исторической подготовки" по причине ее отсутствия в их время в программах западноевропейских университетов. На богословских факультетах, на которых они учились, можно было ознакомиться лишь с библейской историей, причем, как вспоминал Шлецер, только в ее "главных событиях". Там же они подготовили диссертации: Байер по теме "О словах Христа: или, или, лима, савахфани", Шлецер – "О жизни Бога". Историческими эти диссертации никак не назовешь. Пусть даже обратное будет теперь твердить на всех страницах каждого номера газеты "Троицкий вариант – наука" и каждые полчаса в Интернете всемирно известный археолог и антрополог Клейн.