Климов еще прибавил шагу, обогнал женщину и резко повернулся. Он увидел круглое загорело-обветренное лицо с темными, лиловыми губами, немного запавшие светлые глаза, прядку золотых с проседью волос на чистой крутизне лба - он увидел Марусю.
- Алексей Сергеич! - сказала она своим совсем не изменившимся, звонким голосом. - Какими судьбами?
- Вот… приехал. - Климов откашлянулся и повторил: - Приехал вот.
- Господи, надо же! - Она смешно, как-то укоризненно всплеснула руками. - Леша приехал!..
С возрастом все меняются, особенно в приближении старости: появляются седина, морщины, редеют волосы, блекнут глаза. У женщины раньше всего стареет, дряблеет шея. Все это в порядке вещей, но и в старце проглядывает ребенок, каким он когда-то был. С Марусей же произошло что-то невероятное, какое-то физиологическое перерождение, о ней даже нельзя было сказать: постарела - она стала другой. Прежде всего изменились краски, северные - на южные, коричневая кожа, багрец на скулах, лиловый рот и темно-серые, с просинью, а не серо-голубые, как прежде, глаза. Волосы, правда, обесцветились, но это лишь подчеркивало горячие краски лица. И она как будто выросла, наверное, от того, что похудела, подобралась, стала уже и суше в теле. Да и черты лица обострились, пожесточали. Он был готов к встрече с постаревшей, подурневшей, утратившей всякую прелесть Марусей, но никак не ожидал встретить эту незнакомую медноликую красавицу.
- Вы по делу здесь? - спросила Маруся. - В командировке или как?
Она утратила свое старательно-городское произношение и говорила с обычной местной певучестью.
- Я к вам приехал, - сказал Климов, бессознательно перенимая от нее это "вы".
- Как это понять - к нам? В колхоз или ко всей местности?
- Да нет. К тебе я приехал.
Маруся засмеялась. Она даже остановилась, чтобы отсмеяться вволю. Красивой темной рукой вытерла повлажневшие глаза.
- Зря смеешься. Я правду говорю. - От неловкости это прозвучало резко.
- Шутите! Веселый! - сказала медноликая женщина, притворявшаяся Марусей. - Раньше вы таким не были. Вас тут "грустным лейтенантом" звали.
- Да какой же я был грустный? - искренне удивился Климов. - Я никогда больше таким веселым не был.
- Ну что вы? Молчаливый, задумчивый, глаза печальные-печальные. Как у Лермонтова! Я вас и полюбила-то за грусть. Нет, правда!.. Каким ветром вас сюда занесло?
- Тебя хотел увидеть, ничего больше, - без всякого подъема сказал Климов.
- Да будет вам! - В голосе ее прозвучала усталость. - Сколько лет прошло. Небось и не узнали бы меня, если б на людях встретили.
- Ты правда очень изменилась.
- Постарела. Годы идут.
- Нет, не то. Просто совсем другой стала.
- В такую уж, верно, не влюбились бы? - Маруся снова засмеялась. Это тоже было новое в ней, прежде она и улыбалась-то редко, а смеха ее он почти не слышал.
- Ну почему?.. - любезно начал Климов и вдруг с удивлением ощутил, что любит не ту далекую девушку Марусю, а эту жарколицую, с лиловым ртом и алыми скулами, с суховато-крепким, рабочим телом немолодую женщину. - Ты мне опять прекрасна, Маруся, - сказал Климов.
- Будет вам! - Она махнула рукой. - Наслушалась я этих слов, верила им…
- Скажи еще, что всю жизнь ждала…
- Ждала!.. Видит Бог, ждала!.. Хоть письмишка, хоть весточки какой. Я уж думала: убили. А потом мне кто-то сказал - в Берлине вас видел. Да это Виктор Николаич, помните, художник, он рисовать потом сюда приезжал.
- Ну и ты, конечно, хранила мне верность, отказала всем женихам, осталась одна-одинешенька?
Она усмехнулась:
- Муж у меня, пацан уже большой. А у вас кто?
- Никого. У меня нет семьи.
- Да как же? - испуганно произнесла она. - Разве так можно?
- Выходит, можно. Не сложилось. Я очень тебя любил, после так не случалось, а без любви кой толк в семье?
- Очень даже большой толк! - сказала она убежденно. - Знаете, говорят: стерпится - слюбится. Без семьи, без детей - жизни нету, одно баловство.
- Не тебе об этом судить.
- Кому же, как не мне? Как я любила тебя, Леша, ты и вообразить не можешь! И верила, и ждала. А потом поняла - не будет тебя, и смирилась. Жить и без счастья можно.
- Это мне известно.
- Нет, я о другом говорю. С детьми жизнь полная. И живешь хорошо - сердцем… Бабьего счастья нету, ну и Бог с ним!.. В памяти есть такой уголочек, куда никто не заглянет, и на том спасибо. У других и того нет, а живут.
- Ты что же, не любишь мужа? - Это спросилось не легко, но, слава Богу, спросилось.
- Ну, уж и не люблю! Как так можно - жить с человеком и вовсе не любить? Конечно, люблю… уважаю… ценю… в жизни ни на кого другого не взглянула, нельзя меня упрекнуть… Но врать не хочу, чего к тебе у меня было - к нему нет. Не люблю я его. Разве можно дважды любить?
- Наверное, нет, - сказал Климов. - Я вот не сумел. Теперь ты веришь, что к тебе ехал?
- А я сразу поверила, только признаться себе боялась. - Она заглянула Климову в глаза. - Плохо тебе, Леша? Нету успеха в жизни?
И странно, когда она так спросила, все последние события его жизни, которые справедливо было бы расценивать как удачу: международная премия, возвращение в Москву, новая работа, - представились Климову настолько ничтожными, что он без тени фальши сказал:
- Плохо, Маруся.
- Бедный… Ну а работаешь где?
- В кино. Режиссером. Я долго не мог пробиться, но сейчас все в порядке. Не с работой у меня плохо, с душой. Я по тебе затосковал…
- Нет, Леша, - сказала она строго, - ты меня не запутывай… Не по мне ты затосковал, по молодости, а может, и по семье… Значит, верил ты в мою любовь? Почему же отказался от меня?
- Не знаю, - сказал Климов. - Я ничего не знаю. И не отвечаю за поступки того человека, каким был когда-то.
- А я вот за все свое отвечаю, - тихо сказала Маруся.
- Завидую.
- Ну а зачем ты все-таки приехал? - как будто и не было всего их разговора, спросила Маруся.
Наверное, надо было сказать: я приехал за тобой, но он не отважился произнести эти слова. Он испытывал странную робость перед этой новой Марусей.
- Неужели не понятно?
- Нет.
- Я уже сказал. Мне надо было увидеть тебя.
- Ну вот, теперь видишь, а дальше что?
Если б она хоть улыбнулась, задавая эти короткие, резкие вопросы, но ее лиловые губы были сомкнуты плотно и жестко.
- Да что ты со мной как судья?
- А я и есть судья, - так же жестко сказала она. - А ты подсудимый. И сужу я тебя сразу за нас двоих… Да нет, Лешенька, чепуха все это! Мне тебя не судить. А и судила б, все равно оправдала… Только приезжать тебе не стоило. И опять не то говорю… Значит, нужно было, коли через двадцать лет собрался. Слава Богу, что приехал, хотя увиделись перед смертью. - Она остановилась. - А мы ведь еще и не поздоровались толком. Здравствуй, Леша. - Она обняла его и прижала твердый рот к его губам.
…Ручьевка совсем не изменилась: те же дома и палисадники, то же чугунное било на бугре, тот же вид опрятности, прочного быта. По пути он расспрашивал Марусю о ее родных и тех немногих общих знакомых, какие у них были. Маруся отвечала, как-то странно и радостно спохватываясь при каждом вопросе, хотя порой и не было повода для радости. Мама? Давно померла мама, лет десять тому назад. Сестры? Любашка учительница, замужем за директором школы тут, в Неболчах, а Нинка в самом Ленинграде обосновалась, она корабельный институт окончила. "Я одна в семье необразованная", - улыбаясь, сказала Маруся. Она работала на ферме телятницей. Муж ее - колхозным электриком. Больше ничего о муже сказано не было, да Климов и не расспрашивал. Ленинградская женщина уехала еще во время войны, может, в Ленинград вернулась, может, померла. "Седая" Ася здесь живет, теперь она и взаправду седая, пятерых детей растит, а муж от желудка прошлым годом помер. Почтальонша Лида совсем беззубая стала, замуж так и не вышла, но веселая, заводная, как прежде. Маруся называла имена еще каких-то своих подруг, уверяя, что Климов должен их знать, они бывали в доме на посиделках, но лица их не оживали в памяти.
- А на гитаре ты еще играешь? - спросил Климов.
- Замужним на гитарах играть не положено. Это для молодых да холостых занятие.
- Почему? Какая тут связь?
- Ну, это в городе так. А у нас не принято. Вдовые, холостые есть даже на гармошках играют. А коли ты жена, так уж соблюдай себя. Гитара - она чтоб завлекать. Помнишь, как я тебя завлекала? - Маруся звонко и громко засмеялась.
"Какой прекрасный у нее смех! - растроганно подумал Климов. - Только очень хорошие, чистые душой люди могут так смеяться!"
- А ты помнишь "Средь полей широких"?
- Вон что ты помнишь! Видно, и впрямь запали тебе в сердце ручьевские дни.
- И ночи.
- Вот ночей-то у нас с тобой не было. А жаль… - Она искоса, насмешливо посмотрела на Климова.
- Были и ночи, ты забыла.
- Разговоры… Да еще на приступочке целовались. И ничего у нас не было. А почему, Леша?
- Наверное, потому, что я любил тебя очень…
- Нет… Тут другое… Повернулось в тебе что-то или сломалось тогда, не знаю. Ну, дело прошлое… Слушай!
Средь полей широких я, как лен, цвела,
Жизнь моя отрадная, как река, текла.
В хороводах и кружках - всюду милый мой
Не сводил с меня очей, любовался мной.