- Ты же сам не любишь, когда трогают твои вещи.
- Но это просто майка, взятая по ошибке. Замечу, не чужим человеком, - как всегда в таких случаях, Кристо говорит ровным тоном.
- Извини, - бормочу я.
- Ты беременна?
- Что? Нет.
- Ты проверяешь? Регулярно?
- Ну…
На самом деле, пожалуй, не так уж регулярно. Но ведь и таблетки я пью исправно, ни одного пропуска не сделала.
- Проверь.
- Ладно, - я поворачиваюсь к своему шкафчику, чтобы повесить снятые куртку и рубашку, но, стоит мне прикоснуться к ручке, дверца как-то странно перекашивается и падает мне на голову.
***
Говорят, что один цыганский парень из Кутины сильно проигрался в карты албанской мафии. Бандиты ему угрожали, и, чтобы расплатиться, он рассказал им, что его брат очень богат, показал, где стоит дом брата, и принёс копии ключей от дома. Албанцы обнесли дом, а потом, глумясь, рассказали цыганам, кто их навёл.
Созвали цыганский суд. Однако старейшины, видя молодость парня и из уважения к его отцу, стали говорить о временном изгнании.
Тогда один цыган по прозвищу Сто динаров сказал:
- Парень должен умереть.
Цыгане замолкли, устрашённые, а Сто динаров продолжил:
- За "собачий грех", за подставу своих, всегда изгоняли навек. О каких шести месяцах вы говорите, братья? Но подстава - только половина дела. Другая половина дела такая. То, что в доме не оказалось хозяина с женой и малыми детьми, чистая случайность. А что, братья, происходит со взрослыми и детьми, когда албанские бандиты заходят в дом за наживой?
Цыгане перекрестились. Каждый знал, что тогда происходит.
- За подставление под смерть детей и своих родственников всегда без суда приговаривали к смерти, - сказал Сто динаров. - Кто из вас, братья, оборвёт его жизнь?
Никто не хотел этого сделать, и тогда вызвался отец парня; но упросил цыган, чтобы ему дали несколько дней - дать сыну исповедаться и уйти с миром.
Через неделю отец парня пригласил цыган к себе в дом, и все увидели, что его сын мёртв - убит ударом ножа в сердце.
Глава V. "Гитара без струн: ни продать, ни поиграть". Цыганская народная поговорка
Na čurdela bari tuga čavores,
tut rodava sari rat, saro dives.
Кажется, я просыпаюсь от гула в голове. Такое впечатление, что мне в неё установили холодильник "Дунай" семидесятых годов выпуска - у нас дома такой стоял, когда мы жили на чердаке. При попытке приоткрыть глаза под веками вспыхивает пламя. Я даже не предпринимаю второй попытки и просто исследую свои ощущения дальше. Так. Я лежу. На довольной жёсткой льняной простыне. И укрыта я тоже простынёй, хотя предпочла бы одеяло: зябковато. Руки и ноги на своих местах, и тем не менее я, как мне кажется, нахожусь в больнице. Эти слабые запахи… такие остаются от лекарств.
Чёрт, ничего не помню.
- Эй, кто здесь? - я окликаю наугад, не сумев определить, мерещится мне чужое дыхание как тот же гул холодильника, или в помещении действительно кто-то есть.
- Госпожа гвардии голова?
Голос женский, молодой, а вот ходит его хозяйка как престарелый носорог: бух, бух, бух, бух. И одежда у неё шуршит, будто накрахмаленная какой-то безумной прачкой.
- Где я?
- В дворцовом лазарете. Как вы себя чувствуете?
- Отвратительно. Что я здесь делаю?
- Вы… э… вы помните что-нибудь?
- Своё имя, например. Но мне это мало помогает.
- Хорошо. То есть, не очень хорошо, но… я должна вызвать доктора сразу, как вы придёте в себя. Он вас осмотрит.
Почему-то мне казалось, что незнакомка сейчас выйдет и побежит по коридору, но она начинает издавать ужасающие звуки каким-то устройством: кажется, оно пищит каждый раз, когда нажимают на кнопочку. Похоже на "вестник", гаджет, распространённый лет пятнадцать назад… но вроде бы тот не пищал так противно.
- Как вас зовут?
- Ефрейтор Джурич.
- Ефрейтор, можно вызывать не так громко?
- Простите. Я уже закончила.
"Вестник" издаёт омерзительно-громкую трель, сообщая о доставке записки. В голове у меня вспыхивают кровавые кляксы. Я не знаю, как их вижу, но они точно там.
- Простите, госпожа гвардии голова.
- Бог простит, - не удерживаюсь я от колкости. Ощущения в голове очень способствуют проявлению моей природной мизантропии.
Врач идёт утомительно долго. У него тоже тяжёлый шаг - правда, и голос солидного мужчины.
- Ну-с, как себя чувствуем? - отвратительно весёлым голосом вопрошает он.
- У меня болит голова. Особенно от звуков.
- Ну-ну-ну, - доктор понимает намёк и переходит почти что на шёпот. - Это временная неприятность. Мы не дали вам обезболивающего, чтобы не смазать клиническую картину. Где именно болит? И как?
Я послушно описываю. Упоминание обезболивающих меня приободряет.
- Замечательно, - констатирует врач. Не иначе, как именно мне достался садист. - А теперь откройте потихоньку глазки.
- Я пробовала. Мне больно.
- Ну-ну-ну! Это мне взрослая, замужняя дама говорит! Рожать - вот это будет больно. А мы с вами просто откроем глазки, чтобы посмотреть зрачочки. Ну-ка?
Я делаю нечеловеческое усилие. Глаза, лишившись защиты век, немедленно переполняются слезами. Лицо врача расплывается огромным розовым блином.
- Вот и умничка, вот и молодец, замечательные у нас зрачочки! Можно закрывать глазки.
- Что со мной? Почему я в лазарете?
- А вы не помните?
- Нет.
- Ну-ну-ну. Соберитесь и скажите дяде доктору: что вспоминается, как самое последнее?
- Ну, э… принц.
- Так-так-так. Что принц?
- Спать уложила. А потом… потом с мужем мы шли в раздевалку…
- Ну-ну-ну!
- Всё.
- Не так уж и плохо… если вы вспомнили именно нужный день. С мужем о чём вы говорили?
- Что у него были занятия в тире.
- Замечательно. По крайней мере, вы потеряли не больше часа.
- А что было в тот час?
- Вы уронили на себя дверцу шкафчика в раздевалке. Прямо на голову.
- Как?!
- Ну, если верить вашему мужу, дёрнули за ручку слишком ожесточённо. После ссоры с подопечной.
- Это она! - я даже сажусь, возбуждённая своим озарением, и тут же корчусь от вспышек боли. - М-м-м…
- Поспокойней, поспокойней. Сестра, подготовьте обезболивающее.
- Да, господин полковник.
- Мой муж… Где он? - я стискиваю ладонями голову, потому что иначе, мне кажется, она разлетится на куски, как брошенный в стену арбуз. - Позовите моего мужа!
- Конечно, госпожа гвардии голова. Только не напрягайтесь. Расслабьтесь, а то колоть неудобно, - это медсестра.
- Ефрейтор Джурич, вызовите сюда капитана Коваржа. Немедленно, вы слышите?
- Мы всё слышим, госпожа гвардии голова. Успокойтесь, - это врач.
- Речь идёт о вопросе безопасности!
- Да, госпожа гвардии голова. Лягте вот так, так лучше, - сестра разминает меня на кровати, как фигурку из мокрой глины на гончарном столе. - Вы сами видите, что так удобней. Расслабьтесь. Надо закончить тесты, и сразу после этого я приведу господина капитана.
- Госпожа гвардии голова! - взывает ко мне голос врача. - Небольшой тестик остался. Улыбнитесь, пожалуйста.
- Вы издеваетесь?
- Ну, скажите "сыр", только рот максимально растягивайте в стороны. Ну-ну-ну!
- Сы-ы-ы-ыр, мать вашу…
- Поспокойней, госпожа Хорват, здесь незамужняя барышня. А теперь высуньте язык, как можно дальше.
- Кхххххх…
- Вот и замечательно.
Я выполняю ещё несколько идиотичных указаний прежде, чем доктор успокаивается и отсылает сестру за Кристо.
- У вас, моя милая, небольшое сотрясеньице мозга, - поясняет мне врач, как будто я ещё не догадалась. - Такое бывает, когда на голову падают деревянные предметы. Мы вас тут несколько дней продержим в тишине и покое, покормим лекарствами, и встанете свеженькая и бодренькая.
- Где вы были, доктор, когда я гвазданулась о чугунную лестницу в усадьбе одного моего чудесного родственника, - боль потихоньку отходит, и мизантропия понемногу уменьшается до размеров одобряемой обществом лёгкой меланхолии. В палате, оказывается, горит только одно бра, а плафоны на потолке всего лишь тускло белеют. Несколько минут назад я могла бы поклясться, что комната залита светом.
- Это у вас от лестницы шрамик, да?
- Угу.
- Вот вы какая у нас опытная. Лестницу пережили - и шкаф переживёте. Главное, не падать духом, да, моя милая?
- Вы галицианин? - я, наконец, осознаю, что врач говорит с достаточно сильным славянским акцентом.
- Да, госпожа гвардии голова.
- Тогда какого чёрта мы говорим по-немецки?
- Наверное, потому что мы в Венгрии, госпожа гвардии голова. Что, полегче у госпожи головы с головой?
- Да, спасибо.
Кристо, как всегда, заходит без стука.
- Ну, вот и господин капитан. Я вас оставлю, но прошу не забывать, что комната находится под наблюдением и потому радоваться друг другу слишком бурно не надо, - схватывается врач. - Моё почтение.
Его старомодно-белый халат плохо скрывает пристёгнутую под мышкой кобуру.
Кристо подтаскивает к кровати стул, на котором прежде сидела медсестра, и садится на него верхом. Он так редко делает - только когда я отлёживаюсь после болезни. Как будто от этой ребяческой позы серьёзность ситуации хоть чуть-чуть уменьшится.