Она слушала, долгим немигающим взглядом уставившись ему в лицо. Очень терпеливо слушала, как может слушать незадачливого рассказчика сосредоточенный на чем-то своем такой же незадачливый собеседник. То есть не слышала вовсе того, что он ей говорил. Потом кивнула очень медленно и тихо произнесла:
- И пусть… Пусть он упал… Пусть…
- Простите… что? Кто упал? Куда упал? - удивленно переспросил мужчина.
- Телефон… Телефон мой упал. Вы знаете, у меня больше нет телефона. У меня вообще, вообще больше ничего нет… Я ни одного номера наизусть не помню…
Вздохнув, она тихо всхлипнула, отвернулась к темному окну, провела по щеке дрожащей ладонью. Пожав плечами, мужчина поднял голову, поймал озадаченный взгляд девочки, состроил ей удивленно-растерянную гримаску. Потом снова внимательно уставился на Басю, проговорил осторожно:
- Ну, стоит ли так из-за телефона убиваться? Все же поправимо в принципе. Или… У вас еще что-то случилось? Я могу вам чем-то помочь?
Вздрогнув, Бася уставилась на него так, будто увидела впервые. Резко замотав головой, снова отвернулась к окну.
- Ну, не хотите говорить - и не надо. Давайте-ка лучше познакомимся. Меня, к примеру, Павлом зовут. А это моя дочка, Варя. А вас как зовут?
- Меня? Меня - Басей… То есть Барбарой… - тихо проговорила она сквозь слезы.
- О, какое у вас имя красивое! А почему вы чай не пьете, Барбара? Он остыл уже. А хотите, я вам горячего принесу?
- Нет. Спасибо. Я ничего не хочу. Простите, но я очень устала… И поздно уже…
- Ну что ж, давайте будем укладываться, - засуетился мужчина, вставая с места и заглядывая на верхнюю полку к дочери. - Варь, ты зубы чистить пойдешь?
- Я уже чистила, пап.
- Ну, спи тогда. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, пап…
Шатающейся в такт поезду походкой Бася с трудом дошла до туалета, а вернувшись, обнаружила, что постель ее уже застлана, - добрый Павел и тут расстарался в помощи. Сев на место, она улыбнулась ему благодарно.
- А может, все-таки чаю? - еще раз предложил он. - С мятой, нервы успокаивает. Хорошо спать будете.
- Нет, не хочу.
- А коньяка хотите? У меня есть…
- Надо говорить - коньяку, - машинально поправила она его.
- Ну, пусть будет коньяку… Так хотите?
- В каком смысле?
- Как - в каком? Чтобы выпить. А что? Вам точно не помешает.
- Да, пожалуй, коньяку… - задумчиво кивнула Бася. - Что ж, давайте коньяку…
- Ага, я сейчас!
Павел с готовностью зашуршал пакетами, изредка воровато поднимая глаза кверху, видимо боясь потревожить дочку. Вскоре на столе появилась пузатая темного коричневого стекла бутылка, бутерброды с сырокопченой колбасой, два пластиковых стаканчика. Бася тихо сидела на своей полке, наблюдала за хозяйственными манипуляциями Павла, молчала.
- Ну, за знакомство… - протянул он ей стаканчик с коньяком.
Приняв его в руки и лихорадочно сглотнув, она тут же опрокинула все содержимое стаканчика в рот, сморщилась, закрыла глаза, вздрогнула, как от озноба.
- Ничего, ничего! - чуть насмешливо подбодрил ее Павел. - Зато сейчас точно отпустит. По опыту знаю. Еще налить?
- Нет! Больше не надо. Я совсем пить не умею. Никогда коньяк не пила. Просто… Просто мне сейчас жить не хочется.
- А я еще выпью. Вы не думайте, Бася, я вас очень даже понимаю. Иногда так жизнь до печенок достанет, что и впрямь жить не хочется. У меня тоже, знаете ли… А, да что там…
Махнув рукой, он залпом опрокинул содержимое стаканчика в рот, сглотнул с шумом, так, что дернулся острый кадык на худой шее, помолчал немного, глядя в темное окно. Потом обернулся к Басе, заговорил с волнением, немного задыхаясь, будто выпитый только что коньяк сильно ожег ему горло.
- Понимаете, мы с дочкой с похорон едем… Из женской колонии. Там ее мать сидела, жена моя, значит. Вот, вызвали на похороны… Эх, не надо было мне с собой Варьку брать! Лучше бы уж соврал чего-нибудь. А так… Она уже два дня молчит. Плачет и молчит, плачет и молчит…
- Ой… - тихо прижала ладонь ко рту Бася, кинув испуганный взгляд на верхнюю полку. Потом добавила шепотом: - Вы простите меня, Павел, я ж не знала… Я… Я очень вам сочувствую…
- Да ладно, - вяло махнул рукой Павел и поморщился досадливо, - я ж не к тому… Я просто хотел вам сказать… Вот вы говорите - жить не хочется. И я, как дурак, за вами эти слова повторяю. А нельзя Бога такими словами гневить! Что бы ни случилось, а жить все равно надо. Какая бы ни была наша жизнь, а жить ее надо, черт возьми. Выбора-то все равно у нас нет. Не ляжешь и не умрешь в одночасье, по собственному приказу.
Он коротко, но очень уж горько вздохнул, глянул на нее исподлобья, будто проверяя, как она воспринимает его щедрые наставления. Так сказать, от нашего горестного стола - вашему горестному столу. Незачем было и проверять - она действительно от них растерялась. Стало вдруг ужасно стыдно за свое "жить не хочется", хоть и в горестном порыве произнесенное. Человек с похорон жены едет, можно сказать, сам в поддержке нуждается, а она… Что ж, надо войти в разговор, пофилософствовать с ним на эту тему. Поговорить, порасспросить. Может, ему выговориться надо случайной попутчице?
- Вы, Павел, сейчас прямо как моя тетушка рассуждаете…
Она подняла на него глаза и даже попыталась улыбнуться ободряюще, но вместо улыбки только икнула неприлично, прикрыв рот ладошкой. Чертов коньяк - никогда не умела его пить! Хотя свое доброе алкогольное дело он, похоже, удачно совершил - внутри отпустило немного. Наверное, это ее отчаяние разбавилось до приемлемой для организма концентрации. Больно, но уже не смертельно.
- А как рассуждает ваша тетушка? - сунулся он к ней с интересом гораздо большим, чем для такого вопроса надобно. Вытянул шею из несвежего ворота рубашки, блестел глазами, будто от ее ответа зависела вся его дальнейшая жизнь. Наверное, в другой ситуации он показался бы ей смешным, а сейчас… А сейчас - пусть.
- А она, знаете, тоже под таким лозунгом живет - раз жизнь зачем-то дадена, надо ее прожить, как святую обязанность. И прожить по возможности хорошо.
- Да. Да! Совершенно правильно говорит ваша тетушка! - выставил он перед собой указательный палец, яростно поводил им из стороны в сторону. - Именно так! Именно как святую обязанность. И именно - хорошо. Хотя насчет "хорошо" - это уж как получится. Какая, в общем, разница, хорошо или плохо. Она, эта самая жизнь, ведь и впрямь зачем-то нам дадена? Может, просто для того, чтобы прожить ее как таковую? То есть пройти от начала и до конца, как подвиг?
Бася торопливо закивала головой, соглашаясь. Наверняка этот Павел относится к категории доморощенных философов - сейчас ей лекцию прочтет о смысле жизни. Ишь, как глазом опасно заблестел. А произнося последние слова, даже голос чуть повысил, и они вылетели в маленькое пространство купе неказистым пафосом.
Тут же слезно вздохнула и зашевелилась на своей полке Варя, и Павел, испуганно вытаращив глаза, прижал палец к губам. Потом встал, осторожно глянул на спящую дочь, поправил свесившееся с полки одеяло.
- Спит… - произнес он шепотом, снова усаживаясь за столик. - Устала. Наплакалась. Да, о чем это мы с вами говорили…
- Мы говорили о жизни. Что ее надо просто прожить как таковую. Как подвиг.
- Ах да, да… А вот Лена… Это жену мою так звали - Лена. Так вот, она, знаете, никак не хотела просто так свою жизнь жить. Руководствуясь одним только принципом данности. Нет, не подумайте, она была совершенно обычная женщина! Умная, спокойная. Но ей все время хотелось жить красиво, как в кино. Прямо мания у нее какая-то на этой почве образовалась… Она в городской администрации работала, обыкновенной чиновницей в жилотделе. А где происходит распределение материальных благ, там всегда присутствует соблазн, знаете ли… Начальник взятки брал, ну и ей, конечно, с барского стола перепадало… Не смогла отказаться. А получилось так, что начальник теперь на свободе ходит, а Лена… Ей восемь лет колонии дали. Только год и отсидела. Что там случилось, мне не сказали. Но я думаю, что она сама… Она хрупкая такая была, ранимая… Ума не приложу, что мне теперь с Варькой делать?
- А что делать? Растить будете, на ноги ставить… - пожала плечами Бася и быстро отвернула голову к окну. Потом добавила глухо: - Вы… вы счастливый человек, Павел… Хоть и кощунством это сейчас звучит, но все равно - счастливый…
- А у вас дети есть, Бася?
Она лишь слегка дернула головой, сильно поморщилась, потом повернула к нему яростное лицо, произнесла злым шепотом:
- Есть. Есть у меня сын. У меня есть сын, понимаете?!
Павел моргнул, закивал торопливо, выставив вперед ладонь, будто защищаясь от всплеска ее горестного раздражения.
- Извините, Бася, я не хотел… Извините…
- Да ладно, это вы меня извините. Просто я не могу… Не хочу сейчас. Не спрашивайте меня, пожалуйста. Я ведь сейчас вообще никто. И звать меня никак. Бесполезный такой воздушный шарик… Отпустили веревочку, он и полетел…
- Хорошо, хорошо, я больше не буду… Давайте вообще тему сменим. Вы до какой станции едете, Бася?
- Я? Я в Барнауле выйду.
- Вы там живете?
- Нет. Я в маленьком городке родилась, в Семидолье. От Барнаула еще пять часов на автобусе ехать. Там и детство мое прошло, и юность школьная.
- Там, наверное, и друзья-подруги остались?
- Ну, это вряд ли. Десять лет прошло, как я там не живу. Теперь уж никто и не помнит, наверное, Баську-полячку. Это меня так в школе звали - Баська-полячка.
- Почему? Из-за имени?