Носильщик к этому времени уже закончил беседовать с машинистом локомотива. Бен позвал его и сказал по поводу багажа Эммы:
- Спрячьте это куда-нибудь. Мы заберем все завтра. - И дал носильщику пять шиллингов, на что тот ответил:
- Хорошо, господин Литтон, не беспокойтесь, все будет сделано. - И пошел по платформе, насвистывая и засовывая деньги в карман форменки.
- Итак, - повторил Бен. - Чего же мы ждем? Пошли!
Поблизости не оказалась ни такси, ни другой попутной машины, и им пришлось идти пешком. Сокращая путь, они пробирались узкими переулками, взбираясь по крутым каменным ступеням, спускались по уютным аллеям, все ниже и ниже, до самого освещенного фонарями шоссе вдоль бухты.
Эмма тащилась рядом с отцом все с той же сумкой, которую он и не подумал предложить помочь нести, и имела возможность хорошенько рассмотреть Бена. Она видела его впервые за почти два года и могла сказать, что он совсем не изменился. Не растолстел, не похудел. Его волосы, седые, сколько Эмма помнила отца, не поредели, не истончились. Привыкшее за многие годы к работе на солнце и морском ветру, его лицо было покрыто темным загаром и сетью тонких полосок, которые называются так прозаически - морщины. От отца Эмма унаследовала крепкие скулы и квадратный подбородок. Светлые глаза достались скорее от матери, так как глаза Бена сидели глубоко под нависшими бровями и были настолько темными, что при определенном освещении казались просто черными.
Даже его одежда, казалось, осталась неизменной. Отвисший вельветовый пиджак, узкие брюки, замшевые туфли умопомрачительной элегантности и возраста. Сегодня вечером на нем была шерстяная бледно-оранжевая рубашка, а вместо галстука - хлочатобумажный платок. Он никогда не носил жилетку.
Отец с дочерью дошли до паба "Слайдинг Тэкл", и Эмма была почти уверена, что он предложит зайти выпить. Ей не хотелось пить, однако она просто умирала от голода и гадала, есть ли в коттедже хоть что-нибудь поесть. И идут ли они к коттеджу вообще? Вполне возможно, что он живет в своей мастерской и считает, что Эмма тоже обрадуется возможности пожить там.
Она осторожно заговорила:
- Интересно, куда мы направляемся?
- В коттедж, разумеется. Куда же еще, по-твоему?
- Не знаю… - Они благополучно миновали паб. - Мне подумалось, быть может, ты живешь в мастерской.
- Нет. Я жил в "Слайдинг Тэкл". И сегодня впервые иду в коттедж.
- Ох, - мрачно произнесла Эмма.
Бен уловил изменение в голосе дочери и поспешил заверить ее:
- Все в порядке. Когда в "Слайдинг Тэкл" узнали о твоем скором приезде, собралась целая делегация женщин, желающих привести коттедж в порядок. В конце концов, жена Даниэля пообещала обо всем позаботиться. - Даниэль был барменом. - Она, похоже, считает, что за эти годы все вещи должны покрыться голубой плесенью, как сыр "горгонзола".
- Так оно и было?
- Нет, конечно. Немного паутины, разумеется, но жить можно.
- Очень мило с ее стороны… Мне следует поблагодарить ее.
- Да. Ей это понравится.
Мостовая круто пошла вверх, в сторону от бухты. Ноги Эммы болели от усталости. Неожиданно, не говоря ни слова, Бен взял у нее из руки сумку:
- Что у тебя там, черт побери?
- Зубная щетка.
- Тяжелая, как чугунная чушка. Когда ты вылетела из Парижа, Эмма?
- Сегодня утром. - А казалось, что прошла вечность.
- Как же Бернстайн узнал о тебе?
- Мне пришлось зайти к нему одолжить немного денег. Несколько фунтов. Мне дали двадцать фунтов с твоего счета на мелкие расходы. Надеюсь, ты не возражаешь?
- Абсолютно.
Они миновали его мастерскую; окна закрыты ставнями, темно.
- Ты уже начал новые работы?
- Конечно. Для этого я и вернулся.
- А картины, написанные в Японии?
- Остались в Америке на выставке.
Теперь им был слышен шум прибоя, волн, накатывающихся на берег. Большой берег. Их берег. Затем в поле зрения появилась необычная крыша их коттеджа, освещаемая уличным светильником рядом с синими воротами. Подходя к ним, Бен нащупал в кармане пиджака ключ. Он шел впереди Эммы: через ворота, вниз по ступеням, отворил дверь, вошел, по пути нажимая все выключатели, и через минуту все окна сияли светом.
Эмма немного поотстала. Она сразу же увидела яркое пламя камина и необычную чистоту и порядок, которые немыслимым образом создала жена Даниэля из запустения и хаоса. Все сияло, было очищено, отмыто и отполировано на грани возможного. Взбитые подушки лежали в безупречном геометрическом порядке. В доме не было цветов, но стоял крепкий запах карболки.
Бен принюхался и скривился.
- Как в паршивой больнице, - произнес он, поставил сумку Эммы и скрылся в направлении кухни. Девушка пересекла комнату и встала у камина, подставив руки теплу. Постепенно зарождалась надежда, ведь она опасалась, что окажется непрошеной гостьей. Но Бен ее встретил, и камин пылал для нее. Трудно было рассчитывать на большее.
Над каминной полкой висела единственная в комнате картина - портрет Эммы, сделанный Беном, когда ей было шесть лет. То было в первый раз в ее жизни, соответственно говоря, - и в последний, - когда она оказалась в центре внимания отца. Она позировала в венке из маргариток. Каждый день приносил девочке удовольствие наблюдать, как ловкие пальцы Бена сплетают свежий венок. А затем - гордость, когда венок торжественно возлагался ей на голову, как будто то была коронация принцессы.
Бен вернулся в комнату:
- Славная женщина эта жена Даниэля. Обязательно скажу ему об этом. Я просил ее что-нибудь прикупить. - Эмма обернулась и увидела, что он принес для себя бутылку "Хейгса" и высокий стакан. - Принеси мне кувшин воды, не сочти за труд, Эмма. - Он спохватился: - И еще стакан, если тебе хочется выпить.
- Пить не хочется, но я голодна.
- Не знаю, купила ли она что-нибудь из съестного.
- Пойду взгляну.
Кухня тоже была вымыта, вычищена и подметена. Эмма открыла холодильник и нашла там яйца, бекон, бутылку молока, а в бункере - хлеб. С крюка на кухонном шкафу взяла кувшин, налила в него холодной воды и понесла в гостиную. Бен слонялся по комнатам, включая и выключая свет в поисках, к чему бы придраться. Он всегда ненавидел этот дом.
Эмма спросила:
- Тебе поджарить глазунью?
- Что? О нет, я ничего не хочу. Знаешь, я странно чувствую себя здесь. Мне кажется, что вот-вот заявится Эстер и заставит нас делать то, что нам не хочется.
Девушка вспомнила Кристофера и сказала:
- Бедная Эстер!
- Бедное ничтожество! Сующая везде свой нос стерва.
Эмма вернулась в кухню, выбрала кастрюлю, котелок, взяла масло. Из гостиной до нее доносились звуки, производимые неугомонным Беном. Он открывал и закрывал двери, дергал занавески, поправлял полено в камине. Вот он появился на пороге кухни с сигаретой в одной руке и со стаканом в другой.
- Ты повзрослела, по-моему.
- Мне девятнадцать. Повзрослела я или нет - представления не имею.
- Странно, что ты уже не девочка.
- Привыкнешь.
- Да, придется. Ты надолго приехала?
- Скажем так, у меня нет планов уезжать отсюда.
- Ты хочешь сказать, что собираешься жить здесь?
- Пока.
- Со мной?
Эмма взглянула на него через плечо:
- Тебе это совсем не нравится?
- Не знаю, - честно признался Бен. - Я еще не пробовал.
- Поэтому я и вернулась. Мне показалось, что ты для этого созрел.
- Не собираешься ли ты, случайно, упрекать меня?
- С чего бы мне тебя упрекать?
- Из-за того, что я покинул тебя и уехал преподавать в Техас, не навещал тебя в Швейцарии, не позволил приехать в Японию.
- Если бы то, о чем ты говоришь, имело для меня значение, мне и в голову не пришло бы вернуться.
- А предположим, захочу уехать я?
- Ты собираешься уезжать?
- Нет. - Он посмотрел на свой стакан. - Пока нет. Я устал и приехал хоть за каким-то покоем. - Он опять поднял глаза: - Но у меня нет желания просидеть здесь остаток жизни.
- Я тоже не останусь здесь навсегда, - предупредила Эмма. Она положила на тарелку тост, на тост - яйцо, открыла ящик и взяла нож с вилкой.
Бен наблюдал за всеми этими приготовлениями с долей тревоги.
- Надеюсь, ты не собираешься стать образцовой маленькой домохозяйкой? Новой Эстер? Только попробуй, и я вышвырну тебя за порог.
- Из меня не получится образцовой хозяйки, даже если я попытаюсь. К твоему сведению, я всегда опаздываю на поезд, еда у меня подгорает, я сорю деньгами, теряю вещи. Утром в Париже у меня была летняя шляпа, но, пока я доехала до Порт-Керриса, она куда-то делась. Как можно потерять летнюю шляпу, да еще в феврале?
Тревога все еще не покидала его:
- Тебе не захочется кататься по округе на автомобиле?
- Я не умею управлять автомобилем.
- А телевизор, телефон и тому подобная ерунда?
- Они никогда не имели значения в моей жизни.
Тут только Бен рассмеялся, а Эмма спросила себя, действительно ли ее отец привлекателен.
Он сказал:
- Ты знаешь, я представить себе не мог, как все это произойдет. Но если уж все складывается так здорово, могу только признаться, что рад твоему возвращению. Добро пожаловать домой.
Бен поднял стакан в честь Эммы, выпил содержимое и вернулся в гостиную, чтобы достать бутылку и налить себе еще.