Наумова Эллина Римовна - Разлучница стр 8.

Марта Павловна родилась в большом уральском селе в семье учительницы и ветеринара. Дяди со стороны матери были священниками, со стороны отца – военными. После такого начала Ася взволновалась и какое-то время была не в состоянии слышать Марту Павловну. Ибо Кира Петровна родилась крестьянкой в соседнем селе всего на четыре месяца позже Марты Павловны. Не будь этого удивительного совпадения, Асе в голову не пришло бы сравнивать старух. Но, настроившись на сопоставление, она уже не могла расслабленно, пропуская половину мимо ушей, внимать хозяйке. Ту, кажется, удивило выражение отчаянной заинтересованности, возникшее вдруг на лице гостьи, но она не изменила тона. А Ася вовсю заработала головой. И, слыша, что мать Марты желала развивать в своих не очень сытых дочерях дарования, отмечала про себя, что мать Киры хотела только накормить своих девочек. И той и другой было трудно – город питала и одевала голодная, босая и голая деревня, хоть земледелием и скотоводством в ней занимайся, хоть учительствуй и ветеринарствуй. Но сестра Марты Павловны отлично играла на рояле и стала врачом – жизнь заставила. А сестра Киры Петровны была самой сообразительной из шестерых детей и осталась в деревне выхаживать телят – времени на учебу не хватило. Замужество Киры Петровны и распределение после окончания заочного педагогического техникума Марты Павловны почти одновременно привело их в чужой, переполненный непонятными деревенским девушкам комплексами город. Марта сразу поступила в художественное училище и принялась упоенно образовываться. Кира, не стесняясь своей "темноты", тоскуя по аду огородничества, устроилась принимать телеграммы на почту. Вообще-то она закончила восьмилетку, а в городе муж через друзей за бутылку выправил ей аттестат вечерней школы. Но она не видела смысла в учении. Война отняла молодых мужей у обеих. Кира ухитрилась выйти замуж вторично и родила мальчика. Марта Павловна осталась вдовой с сыном и связывать себя новым браком не захотела. А может, не смогла. Асе, когда речь шла о состоявшихся жизнях, причины итогов не казались важными. Как бы то ни было, поднимать ребенка Марте Павловне пришлось одной. Она с утра до ночи пропадала в реставрационной мастерской и была вынуждена отказаться от любимой живописи, требующей естественного освещения, и заняться графикой.

– Жалко, – посочувствовала Ася.

– До сих пор жалко, – не стала бодриться художница. – Но в те времена людям и не таким приходилось жертвовать. И знаете, никому не удалось надуть судьбу, снеся в ее ломбард что-то лишнее или ненужное. Нет, она платила хлебом только за последнее и самое ценное.

Марта Павловна осваивала самовыражение посредством графики под тусклой голой лампочкой. Мучилась, плакала, но потом привыкла. Она вновь одержимо училась и преуспела.

– Обидно-то как, – теряла в порыве сострадания остатки такта Ася, которая вовсе не была уверена, что преуспеянием здесь пахнет. Да, оно пахнет икрой, хорошими духами, натуральной кожей и так далее. Но не сообщать же общеизвестного старой нищей труженице – поздно.

– Ничего, – утешила ее Марта Павловна. – Я знала парня, приспособившегося писать при свете материнской лампадки. Он такую оригинальную манеру выработал! Сейчас знаменитый французский художник.

"Ой, а она в курсе, что такое преуспеть", – изумленно подумала Ася.

Сын Марты Павловны стал скульптором, женился, вырастил двух дочерей. Младшую приняли в художественное училище в тот год, когда старшую из него выпустили с красным дипломом. Марта Павловна не поленилась разыскать в одной из папок тощую газетку, которую собственноручно художественно оформляла первая внучка. И продемонстрировала Асе райских птиц на черном бархате – произведение второй – очень мило и доходно.

– Боюсь, они слишком растрачиваются на эти поделки и их продажу. Но девчонкам хочется есть и модно одеваться. И я молчу, – объяснила Марта Павловна.

Девочки жили с родителями в усадьбе-музее, где работала искусствоведом их мать, однако обе так часто ночевали у бабушки, что даже не просились перебраться к ней совсем. Или к здешнему простору еще не привыкли.

– К чему, простите? – усомнилась в остроте собственного слуха Ася.

– К простору, – терпеливо повторила Марта Павловна.

Оказалось, что ей всегда принадлежала лишь одна комната. В двух остальных жила некогда большая семья, которая на глазах соседки непреклонно уменьшалась из-за пристрастия к алкоголю. И если рассматривать алкоголизм как род медленного самоубийства, то они своего добились: год назад умер последний пропойца, как ни странно, самый старший. Квартира осталась за Мартой Павловной – сын хлопотал.

Творила она в мастерской, предоставленной еще в советские времена Союзом художников. Вела пару каких-то семинаров. Летом ездила на велосипеде. Зимой ходила на лыжах. Не так давно ей оперировали правый глаз – катаракта. Наклоняться после выписки из больницы врачи запретили, но она, неуемная в движении и самостоятельная, могла запросто забыться и свести на нет все их старания. Поэтому Марта Павловна соорудила себе шапочку с колокольчиком на лбу, предупреждающим звоном, что она увлеклась уборкой. Художница современно одевалась, удобно обувалась, завивала волосы и не молодилась за скудный счет губной помады и пудры.

Со временем, привыкнув к ней, Ася все-таки долго не могла оправиться от изумления. Она полагала, что беднее Киры Петровны старух не существует. Но Сашина тетка по сравнению с Мартой Павловной оказалась богачкой – ей было что приватизировать. И она, и муж когда-то получили по однокомнатной квартире и, сойдясь, обменяли их на трехкомнатную. Рухлядь, вроде той, что притворялась мебелью у художницы, выбросили еще году в семьдесят пятом. И купили стол, шкаф и стенку темной полировки, которые благодаря аккуратности Киры Петровны до сих пор казались вчера распакованными. У Сашиной тетушки ковры покрывали добротный линолеум в каждой комнате, а самый большой и яркий красовался на стене зала. У нее были телевизор и радиоприемник. Ася знала, что Кира Петровна никогда не съела вкусного, да и просто дарующего сытость куска, годами берегла одну юбку и наловчилась виртуозно латать блузки и белье. За свою жизнь в городе она износила всего две кроличьих шубы и четыре шали. Она ссорилась с мужем за всякую пропитую им копейку и часто бывала бита. Она действительно кошмарно жила. И твердила о своих тяготах и горестях ежедневно. Она пребывала в готовности превозносить героическое деяние покупки "лакированного шифоньера" в любое время дня и ночи. Фантастика, но то, что она выдержала коллективизацию, войну, дважды вдовство и уход сына, подвигом в ее представлении не являлось. В сущности, Кира Петровна занудой не была. Ей просто хотелось услышать в ответ: "Вы – образец для подражания". И безо всякой скромности согласиться. Иногда ее до слез обижала та легкость, с которой "обставлялись" Саша с Асей.

– Не копите ни на что. Значит, и беречь ничего не сумеете, – скрипела не признающая узды достатка старуха.

Поверить в то, что племянник зарабатывает достаточно для себя и семьи, она не могла.

Жестковатая внутренне Ася не пыталась баловать Киру Петровну дифирамбами. Вернее, несколько раз пробовала радовать неуступчивую бабку. Побыв сносной пять минут, та потом неделями придиралась к Асе, уча одному и тому же, приводя в тысячный раз одни и те же осточертевшие примеры. Будто, сказав доброе слово, признав заслуги смирения и терпения, жена племянника разрешила делать с собой что угодно. Ася уже наизусть знала ее историю, у нее зубы ощутимо ныли, когда Кира Петровна заговаривала.

– Давайте сменим тему, – просила Ася. – Ради всего святого, начнем хоть о соседях судачить. Мы с вами в первые полгода знакомства исчерпали воспоминания полностью. Обижайтесь не обижайтесь, но ведь несколько лет прошло, я не могу так больше.

– Не можешь? А о чем ты часами треплешься со своими бабами! – возмущалась Кира Петровна. – Уважить старушку, словечком перекинуться она не желает.

– Я не отказываюсь с вами общаться, – доказывала строптивице Ася. – Я только прошу разнообразить темы наших бесед. Жизнь, между прочим, продолжается. Неужели вы не заметили?

– Для тебя продолжается, – насупилась Кира Петровна. – А я, как на пенсию вышла и овдовела, так будто в колодце утопилась.

– Я не в состоянии вас спасти, – взбесилась Ася. – И перестаньте трясти перед моим носом оружием возраста, это нервирует. Ничего такого особенного с вами не произошло. Были молоды, зрелы, постарели. Да, в мерзкую эпоху. Но все ваши ровесники жили в ней. И со мной это случится, и с Сашей, и с Дашей. К сожалению, вы первая в очереди на избавление от мира. И чем себя подбадриваете? "Бывает, и молодые умирают, а старики живут". Ваши слова. Вы меня до помешательства доведете. Я по вашей милости истерически боюсь старости. Не смерти, а именно старости. Ну не виновата я в том, что родилась позже вас.

– Правильно, сейчас тебе только бы и жить припеваючи. А ты вместо этого…

И вновь из Киры Петровны лились нравоучения. Ее любимым занятием была арифметика. Она азартно подсчитывала пачки кофе и чая, изведенные на гнусную потребу наглых визитеров Аси, умножала на цены и дрожащим голосом сообщала, сколько одежды можно было купить на "сожранные бесстыдниками деньги". Причем винила не их, кто же откажется от халявы, но расточительную хозяйку. Она стонала от жалости к "заезженному Сашеньке".

– Не мешайте ему полноценно жить, он не умеет скопидомничать, – одергивала ее Ася. Затем грубо и прямо спрашивала: – Что вам купить?

– Мне ничего не нужно.

– И я могу поить людей чаем, у меня все есть.

– Ой, не все, ой, не все, – алчно шептала Кира Петровна.