Марсель Прево - Молох стр 8.

– Господин профессор, – ответил Марбах, – наследный принц поручен моему руководительству. Может быть, вы очень хорошо осведомлены относительно взглядов и намерений принцессы, но зато я-то знаю, что принц желает, чтобы его сын был воспитан в немецкой дисциплине. Отправляйтесь в замок, ваше высочество!

– Нет, ваше высочество, оставайтесь здесь! – сказал я. – Позволю себе заметить вам, господин майор, что теперь одиннадцать часов, а это – время моего урока. Мне нравится сегодня заниматься в парке. Разумеется, окончив урок, наследный принц отправится под арест.

По лицу майора было видно, что он раздумывает, уж не броситься ли ему на меня. Но он сдержался, пожал плечами и ушел, буркнув на ходу что-то неразборчивое, в чем я разобрал слово "француз", связанное с весьма нелестным эпитетом.

Грета казалась сконфуженной донельзя.

– Пожалуйста, не строй таких сердитых гримас, Волк, – сказала она мне. – Конечно, ясно, что мне лучше было бы не входить сюда. Но я увидела вот его, – она подбородком показала на принца, – и у него был такой скучающий вид, что я поздоровалась с ним.

– И я пригласил барышню войти, – договорил принц, который с уходом майора вернул себе всю свою уверенность.

Я учинил сестре порядочный разнос, и Грета одна отправилась обратно на виллу, причем в ее глазах виднелось удивление.

Наш урок начался на каменной скамейке перед язвительно улыбавшимся фавном. Мне показалось, что принцесса была совершенно права, когда говорила, что ум ее сына заснул в эти три дня. Три дня исключительного пребывания в руках майора вновь погрузили его в то пугливое остолбенение, в котором я застал Макса по прибытии в Ротберг. Очевидно, Марбах бил его по прусскому обычаю, а ребенок, отчасти из самолюбия, отчасти со страха не смел жаловаться, Но видно было, что он с затаенным возмущением относился к этому зверскому режиму и что в его детской душе таилась страшная ненависть к графу Марбаху.

Но понемножку он оттаял, опять стал веселым и оживленным и омрачился только в момент нашего расставанья.

– Я иду в свою темницу, – сказал он. – Ах, как вы счастливы, господин Дюбер!.. Вы-то никогда не будете узником!

– Полно! – возразил я, – Сутки ареста скоро пройдут!

– Да, но и не будучи под арестом, я одинаково остаюсь узником! – ответил он, покачивая головой, а затем, после минутного размышления, сказал мне, причем я видел в его взоре огоньки ненависти: – Не могли ли бы вы быть таким любезным и сказать Гансу, моему молочному брату, чтобы завтра около двух часов он пришел ко входу в парк? Мне надо поговорить с ним.

– Нет, ваше высочество, – ответил я, – я предпочел бы не иметь поручений от вас к Гансу.

– Хорошо, простите меня. Я найду возможность дать ему знать! – И принц убежал со слезами на глазах.

"Странный мальчуган, – думал я. – Какого черта надо ему от Ганса?"

Пробило двенадцать часов, когда я вернулся на виллу "Эльза". Грета встретила меня на пороге.

– Ты все еще сердишься? – немного боязливо спросила она.

– Абсолютно нет. Твой проступок был слишком незначителен.

– Тем лучше, – ответила она, – потому что…

– Потому что?

– Потому что боюсь, что я совершила новую глупость.

– Так! Какую глупость?

– Ты знаешь, что эти господа Молох – наши соседи?

– Ну-ну. Дальше.

– Мы обедаем одновременно с ними. Ты понимаешь, старуха подошла ко мне на балконе и стала очень любезно расспрашивать… Спросила о тебе… Ну, а о тебе я всегда говорю с удовольствием… Я разболталась с ней. Вот она и пригласила нас обедать за их столом.

Я на одно мгновение задумался.

"Молох не пользуется симпатиями в замке. Принц выкажет мне свое неудовольствие… Ну так что же? Прежде всего, я совершенно свободен. Вне своих обязанностей к наследному принцу я не завишу ни от кого!" Я поцеловал Грету и сказал:

– Ты отлично сделала, что приняла их предложение, милочка!

Второй удар колокола сзывал обедающих. Мы отправились в столовую.

Глава 5

Граус с гордостью показывал архитектурный чертеж, изображавший будущую столовую будущего отеля. Этот зал будет весь белый, колонный, украшенный орнаментами по стенам и меблированный столами и стульями в англо-бельгийском духе. К счастью, реализация этого роскошного проекта была отложена на неопределенный срок, и мы, то есть супруги Молох, Грета и я, обедали в старинной столовой гостиницы за массивным столом из тюрингской сосны, сидя на плетеных стульях кустарной работы.

Сам Молох деятельно занимался едой, не переставая разговаривать и отчаянно жестикулируя при этом. Он говорил по-немецки очень громко, не боясь быть услышанным, тогда как его жена беседовала с Гретой по-французски, не теряя из виду своего "большого ученого ребеночка". Рассеянный, как Ампер, профессор терял то вилку, то ножик, совал соляную ложку в горчичницу и наливал себе в стакан уксуса. На нем по-прежнему были черный редингот, маленький черный галстук и рубашка безукоризненной чистоты. Белые; волосы прядями реяли вокруг его выпуклого, шишковатого лба. И вся его фигура сверхчеловеческой обезьяны сгибалась под двойным усилием жевать и говорить в одно и тоже время, причем зрачки, бегавшие туда и сюда в глазных орбитах, казались из-под желтоватых ресниц быстро вращающимися колесами.

– А, так вы служите при дворе? – сказал он, между прочим, обращаясь ко мне. – Ну что же, я вам не завидую. И вообще-то нет ничего смешнее на свете, чем придворная жизнь! Ведь когда-то я сам в шелковых чулках, панталонах, жабо и мундире с серебряными пуговицами ходил по всем дворцовым залам и отвешивал почтительные поклоны человеку, представлявшему в сущности – в отношении социальной ценности – несравненно меньшую величину, чем обыкновенный рабочий или лабораторный препаратор. Я гордился своим придворным чином, а ведь я не был тогда ни подл, ни глуп. Но я был молод… И знаете ли, что излечило меня от этой глупости? – Профессор с угрожающим видом поднял в воздух вилку, но его супруга тотчас же ласково пригнула поднятую руку снова к столу. – Меня вылечила война с Францией, – продолжал Молох. – Я тоже принимал участие в кампании семидесятого года. Моим начальником был истинный герой, который, к несчастью, царствовал слишком недолго. Однажды оказалась надобность в химике для анализа подозрительной воды. Меня послали к моему королю, я понравился ему, и он стал по-дружески относиться ко мне. Ему я обязан тем, что постиг непреложную истину: можно быть храбрым солдатом и все же ненавидеть войну! У меня перед глазами был воин-философ, принц-мудрец. Я пью за здоровье величайшего германского императора Фридриха III!

Провозгласив этот тост, ученый осушил стакан с белым вином и широким, быстрым движением поставил его прямо на перечницу, от чего стакан разлетелся вдребезги.

– Карл! – пробормотала госпожа Молох тоном нежного укора.

Когда осколки были убраны и порядок восстановлен, профессор продолжал, обращаясь ко мне:

– Я был ранен под Орлеаном. Пуля, пущенная одним из ваших соотечественников, господин доктор, попала мне под шестое ребро и оставалась там добрую дюжину лет. Когда ее вынули, я приказал повесить пулю на серебряной цепочке в моей йенской лаборатории и надписал: "Дар неизвестного француза весьма признательному доктору Циммерману". Да, да, я и на самом деле был многим обязан этой маленькой пульке. Я вернулся из Франции совершенно другим человеком. Война ужасна, она бесчеловечна. Просто чудовищно, что культурные люди, вроде меня и вас, могут кинуться в драку только потому, что болваны-дипломаты, которые сами-то не сражаются, перепутали карты! Еще недавно люди науки, как вы и я, понимали это, а теперь… Я не знаю, что делается у вас, но в Германии даже лабораторные ученые стали завоевателями. Скоро я стану единственным немецким химиком, который между двумя взвешиваниями не точит своей сабли!

– Месье, – сказала Грета, которой госпожа Молох перевела последние фразы профессора, – вы знаете, насколько я люблю брата и как я буду отчаиваться, если ему придется отправиться в поход. И все-таки, если нас доведут до этой крайности, то во Франции все – и мужчины, и женщины – попытают счастья!

– Слышали? – воскликнул Молох. – Вот, месье, состояние умов, к которому наши шовинисты привели граждан обеих стран! Ведь это же возмутительно! В двадцатом веке! Если бы вы знали, что мне приходится слышать от моих собственных учеников! Тут и империализм, и пангерманизм, да и мало ли что там еще! Надо отобрать Шампань, Франш-Контэ, завоевать Данию, Швецию, Австрию, Марокко, Левант и прочая, и прочая. Ах, как они вздорны, как они плохо знакомы с историей народов! Они уверены, что завоевательная политика способна обеспечить прочность государству! И ведь ни гибель империи Александра или Рима, Австрии, Испании или Наполеона, не может образумить их. Они верят в созидательную способность животной силы! Они не видят, что меч разрушает созданное мечом…

Госпожа Молох встала и положила руку на плечо мужа.

– Ну, что тебе нужно? – крикнул профессор. – Почему ты постоянно мешаешь мне? Ах, господин доктор, женщины ужасное impedimentum! Ах, мы засиделись, пора в лабораторию… ну, да, да, я сам просил тебя напомнить… Ты – милая, верная подруга, Сесилия! Никогда не пропускайте часов обычного труда, господин доктор, это обеспечит вам счастливую жизнь!

– Ты забыл выпить свой кофе, Карл! – тихо сказала старушка.

– Ах, правда!

Молох одним духом опрокинул содержимое чашки в свой рот, за исключением той половины, которая бурыми потоками растеклась по его рубашке и жилету. Затем, послав всем присутствующим прощальный поклон, он взял под руку супругу и ушел с нею к себе.

– А теперь, – сказала Грета, – ты должен показать мне Ротберг.