Но он родной Семену, значит, родной и мне. Пускай она приезжает, как-нибудь справимся. С Фединым и Митиным аттестатами нам стало легче, мы прикупаем на рынке хлеб, и Лена говорит: "Митина буханка" и "Федина буханка". Но картошку мы давно уже не чистим, даже в суп кладем с кожурой. Станет она есть с кожурой? И трое ребят в одной комнате... Любит она ребят? Как мало я вижу их и как скучаю. Теперь уж Лена и Егор редко могут дождаться меня вечером, я все дольше задерживаюсь на Незаметной. И когда прихожу домой, они уже спят, а на столе раскрыта тетрадь, сшитая из серых листов оберточной бумаги, и в ней то рукой Лены, то рукой Егора что-нибудь написано для меня: "Галина Константиновна, скажите Лене, чтоб не отдавала Тосику весь свой сахар. А сама пьет чай без всего". "А я не отдаю, это он все выдумал. Он сам отдает, вот это правда. Лена". "Перебранку затевать в незачем, а надо говорить правду. Все. Егор". "Мама, по радио передавали про партизана К. Может, это про папу? Мама, скажи Антону, он подрался на улице с мальчиком. Он отбивается от рук и бабушку совсем перестал слушаться", "Галина Константиновна, сегодня бабушка сказала: "Вышла я на улицу и не в ту сторону пошла". А Тосик ей: "Ты наизнанку пошла?"
Тосика я вижу только по воскресеньям. В воскресенье я ухожу в детский дом после полудня. А все утро мы не расстаемся. Тосик не сползает у меня с колен, и мы не можем наговориться. Да, наговориться, потому что Антону есть о чем порассказать, а главное, о чем спросить. Он растет не таким, как Лена, как рос Костик. Он сосредоточенный, все о чем-то думает. Он задирист с чужими ребятами, ласков дома. И очень обидчив. Он плачет от строгого слова, мне всегда трудно ему выговаривать: у него начинают дрожать губы, он сжимает их, чтоб не заплакать, и все-таки плачет. Он очень худ, лицо у него прозрачное и только глаза веселые, живые и любопытные. На днях он спросил:
- Бабушка, в Германии на небе звезды?
- А конечно. Что ж еще?
- Я думал - фашистские знаки.
А мне после долгого раздумья вдруг сказал:
- Мама, у тебя ты, а у меня я. А где же я? Это рука, это нога, это голова. А где я?
- Это он про душу спрашивает, - сказала Симоновна.
Да, так о чем же я... Письмо Репина... И Муся, которая приедет, как только я ему отвечу. И ей самой надо бы написать...
- Уж не от Семена ли Афанасьевича письмо? - слышу я голос Валентины Степановны, и голос этот еще безжизненней и тусклее, чем был все последние дни.
- Нет, от воспитанника нашего. С фронта. Хочет прислать к нам жену. Вот и думаю, куда же мы ее уложим? Где поместим?
- А к нам, - так же тускло отвечает Валентина Степановна. - Ивану Михайловичу повестка пришла. Завтра утром уезжать. Вот пускай она у нас и живет. Все веселей.
И, взглянув на меня, говорит чуть живее, чем прежде:
- Вот вы и свекровью стали...
* * *
Муся приехала через месяц. Когда она вошла, нам всем показалось, что в комнате стало светлее - такая она была красивая, и эту красоту не мог скрыть ни грубый ватник, ни толстый шерстяной платок, повязанный вокруг шеи. Да, да, подумалось мне, вот такая жена должна быть у Андрея, он ведь в жизни победитель - вот такая красавица, лучше, чем у всех! Это была красота, знакомая с детства по сказкам: золотые кудрявые волосы, синие глаза, очень белые зубы, яркий румянец, ямочка на щеке. Но главная прелесть была в том, что глаза смотрели живо, а улыбка придавала этому лицу очарование привет и доверия.
Через минуту она говорила с нами, словно знала нас давным-давно. Она вынула из рюкзака консервы, яичный порошок, круг копченой колбасы. Появились еще и сало, банка русского масла, сахар.