Неужели мы ссорились когда-то? Неужели я когда-нибудь обижалась на него? Если бы пришло письмо... Но письма не было.
* * *
Я замечала: когда идешь из райторга с разрешением на крупу, капусту или - выпадало иногда такое счастье - на солонину, шагаешь легко, усталости нет и в помине. А вот если, как сейчас, возвращаешься ни с чем, на ногах словно гири. Ребята всегда знали, когда я приходила с удачей. "Картошка? кричали они. - Овсянка? Пшено?" И ни о чем не спрашивали, если видели, что удачи мне не было.
Я шла медленно, не глядя по сторонам. Решила, что сделаю круг, выйду на окраину города, пройду вдоль озер и вернусь домой с другой стороны. И вдруг остановилась, словно кто-то схватил меня за плечо. Я увидела паренька в пальто и шапке-ушанке - такие ушанки, синие с серой опушкой, во всем Заозерске были только у наших ребят. Он стоял как-то странно, вытянув руку.
- Петя! - окликнула я.
Лепко даже не обернулся на голос, только шарахнулся и замер. Я подошла и взяла у него из рук длинную нитку, на конце которой болтался огрызок хлеба. Постояли, не глядя друг на друга. Что было говорить? И все-таки я спросила:
- Ты так ловишь кур, да?
Сипло, едва слышно он выговорил:
- Да...
Он был бледен до синевы, веснушки казались почти черными.
Молча мы шли домой. Шли, проваливаясь в снег, и молчали. У меня было вдоволь времени для длинной, внушительной педагогической беседы, но я не могла раскрыть рта. Во мне бились слова, которые я могла повторять только про себя, их нельзя было произносить вслух: "Не уберегла... И этих не уберегла..."
И снова спешное собрание - сколько их было у нас в последний месяц... И снова я стою перед ребятами:
- Мы говорили: про нас прежде такого не сказали бы... Наши ребята - не такие... И - давайте говорить правду - мы думали на новеньких, мы гордились своей честностью. Ну, вот... Петя ловит кур - наш, коренной, черешенский...
- Ловит кур, жарит и ест, потому что он голодный... Как будто остальные сыты... Раз уж он всех голоднее, предлагаю давать ему двойную порцию. И молоко, как Тане Авдеенко. - Это говорит Наташа Шереметьева.
- Прошу слова! - Руку протягивает Велехов. На лице - торжество, единственный глаз поблескивает. - Коль на то пошло, скажу все, как есть. Не думайте, мы знаем, как вы про нас понимали: вот, мол, ворюги явились на нашу шею. Ну, мы молчали, промеж нас легавых нет. Но раз уж пошел такой разговор - кто на рынке обменял шапку на краюху хлеба? Ваш Борщик. Сам видел - вот этим глазом. У меня хоть один, да зоркий, все замечает, от него не укроешься. - Велехов залихватски поворачивается ко мне: - А Лепко? Упер из кастелянской майку - и на рынок: два яичка. Смахнул со стола чашку - и на рынок: у одной бабки пышку схлопотал. А все тычут пальцем в нас - это они, ворюги... А вы, Галина Константиновна, очень доверчивые. Нельзя с таким доверием к людям, голову откусят.
Я гляжу на Лепко: он смотрит на Велехова смятенно и, кажется, хочет что-то сказать. Но нет, как задохнувшаяся в песке рыба, глотнул, снова приоткрыл рот, будто хватая в дух, потом опустил голову и молчал до конца собрания.
* * *
И с того дня словно отказали какие-то тайные тормоза, вдруг все сорвалось. Напротив милиции был склад сухарей - его опустошили, и Криводубов не сомневался, что это дело наших рук. На краю города кто-то разобрал еще один забор - указывали на нас. Пропадали куры - кто ж их крал, как не мы?
Меня мучила тоска, та, что сродни голоду, - гложущая и безысходная. Сколько раз я говорила себе: своих-то я знаю, за каждого поручусь. Вот и поручилась! Нет, никого я не уберегу. Ничего-ничего я о них не знаю. Спроси меня сейчас, что я могу сказать о Лепко? Да ничего! Может, Сеня и знал о нем что-нибудь, а я... Он пришел к нам в Черешенки веселым, бойким мальчишкой. Он все паясничал, любил всех удивить, озадачить.