Селина наблюдала эту маленькую сценку, раздираемая радостью и тоской. Она наблюдала жизнь окружающих людей, прислушивалась к разговорам других семей, других детей, других родителей. Их отношения друг с другом вызывали у нее бесконечные размышления. Ребенком, когда Агнес, ее няня, ходила с ней в парк, она всегда робко пристраивалась рядом с играющими детьми, мечтая о том, чтобы ее пригласили в игру, но боясь попросить об этом. Ее приглашали нечасто. Ее одежда всегда была слишком опрятной, а Агнес, сидящая на ближайшей лавочке и занятая вязанием, могла выглядеть очень суровой. Если ей представлялось, что существовала опасность, что Селина подружится с детьми, которых старая миссис Брюс несомненно сочла бы "неподходящими", тогда Агнес сматывала клубок шерсти, протыкала его спицами и объявляла, что пора возвращаться в Квинз-Гейт.
Они жили семьей женщин - маленьким женским мирком, управляемым миссис Брюс. Агнес, некогда бывшая ее горничной, и миссис Хопкинс, повариха, и Селина - все они были ее послушными подданными, и мужчины, за исключением мистера Артурстоуна, бабушкиного адвоката, или, в последние годы, мистера Родни Экланда, представлявшего мистера Артурстоуна, редко переступали порог дома. Когда же такое случалось - починить трубу, кое-что немного подкрасить или снять показания счетчика, - Селина неизменно находилась туг как тут, задавая вопросы. Женат ли он? Есть ли у него дети? Как зовут его детей? Куда они ездят на каникулы? Это был один из способов разозлить Агнес.
- Что бы сказала твоя бабушка, если бы могла тебя услышать, - отрывать человека от работы?
- Я не отрывала его. - Иногда Селина могла быть упрямой.
- Почему ты хочешь говорить с ним?
Она не могла ответить, потому что не понимала, почему это так важно. Никто не говорил с ней об отце. Даже само его имя никогда не упоминалось. Селина даже не знала, как его звали, так как миссис Брюс была матерью ее матери и Селина носила ее фамилию.
Однажды, чем-то возмущенная, она прямо спросила:
- Я хочу знать, где мой отец. Почему у меня его нет? У всех есть отцы.
Ей было сказано холодным, но довольно ласковым тоном, что он умер.
- Ты хочешь сказать, что он в раю?
Миссис Брюс дернула запутавшийся узел на шерсти. Трудно проглотить мысль о том, что Тот Человек утешается с ангелами, но ее религиозное воспитание было сильно и не стоило разочаровывать ребенка.
- Да, - ответила она.
- Что с ним случилось?
- Его убили на войне.
- Как убили? Как его убили? - Она не могла представить ничего более ужасающего, чем быть сбитым автобусом.
- Мы так об этом и не узнали, Селина. Не могу тебе рассказать. А теперь, - миссис Брюс взглянула на часы, давая понять, что разговор закончен, - пойди и скажи Агнес, что тебе пора на прогулку.
Агнес, если к ней получше подступиться, оказалась немного более разговорчивой.
- Агнес, мой отец умер.
- Да, - сказала Агнес. - Я знаю.
- Давно он умер?
- Во время войны. В 1945 году.
- Он меня видел?
- Нет. Он умер до того, как ты родилась.
Это обескураживало.
- А ты его видела, Агнес?
- Да, - неохотно сказала Агнес. - Когда твоя мама обручилась с ним.
- Как его звали, Агнес?
- Этого я тебе не могу сказать. Я обещала твоей бабушке. Она не хочет, чтобы ты знала.
- Ну, а он был симпатичным? Красивым? Какого цвета у него были волосы? Сколько ему было лет? Он тебе нравился?
Агнес, у которой тоже были высокие моральные принципы, ответила на один вопрос, на который она могла ответить правдиво:
- Он был очень красив. Ну, я думаю, достаточно. Поспеши, Селина, и не волочи ноги: ты сотрешь подошвы своих новых ботинок.
- Мне бы хотелось иметь отца, - сказала Селина и позже днем провела полчаса или больше, наблюдая, как отец и сын запускали модель яхты на Круглом пруду, и подходя к ним все ближе и ближе в надежде услышать их разговор.
Фотографию она нашла, когда ей было пятнадцать. Была гнетущая сырая лондонская среда. Делать было нечего. У Агнес был выходной, миссис Хопкинс сидела, положив скрученные артритом ноги на табурет, погрузившись в чтение "Пиплз Френд". У бабушки шла игра в бридж. Заглушенные голоса и запах дорогих сигарет просачивались сквозь закрытые двери гостиной. Нечем заняться! Селина, беспокойно прохаживаясь взад и вперед, зашла в свободную спальню, выглянула в окно, изобразила несколько кинозвезд, глядя в трюмо, и уже собиралась выйти из комнаты, когда заметила книги в небольшом шкафчике между кроватями. Ей пришло в голову, что, возможно, она найдет книгу, которую ни разу не читала, и с этой мыслью она опустилась на колени между кроватями и пробежала пальцем по корешкам с названиями.
Палец остановился на "Ребекке". Военное издание в желтой обложке. Она достала книгу, открыла ее, и из раскрывшихся страниц выпала фотография. Фотография мужчины. Селина подобрала ее. Мужчина в форме. С очень темными волосами, с ямочкой на подбородке, брови неправильной формы, черные глаза светились смехом, хотя лицо сохраняло подобающее торжественное выражение. Это был солдат в ладном мундире, застегнутом на все пуговицы.
Это было начало восхитительного подозрения. Где-то за темным веселым лицом угадывалось лицо Селины. Она поднесла фотографию к зеркалу, пытаясь найти сходство с чертами ее лица, с тем, как росли ее волосы, с ее сглаженным подбородком. Сравнивать почти нечего. Он был очень красив, а Селина безобразна. Уши у него были прижаты, а у Селины оттопыривались, как ручки у кувшина.
Она перевернула фотографию. На обороте было написано: "Дорогой Хэрриет от Дж." и пара крестиков вместо поцелуев.
Ее мать звали Хэрриет, и Селина поняла, что это фотография ее отца.
Она никому об этом не рассказала. Она поставила "Ребекку" на место и забрала фотографию в свою комнату. После этого она всюду носила ее с собой, завернув в тонкую бумагу, чтобы она не испачкалась и не помялась. Теперь она чувствовала, что у нее есть, по крайней мере, какие-то нити, пусть и тонкие; но все-таки этого было недостаточно, чтобы ответить на ее вопросы, и она продолжала наблюдать за другими семьями и прислушиваться к разговорам чужих людей…
Детский голосок проник в ее мысли. Селина задремала на солнце. Теперь, проснувшись, она услышала бесконечный рев транспорта на Пикадилли, гудки машин и тоненький голосок другой болтающей крошки девочки, сидящей на детском стульчике на колесах. Маленькая девочка на трехколесном велосипеде и ее отец уже давно ушли. На их место пришли другие, а в нескольких ярдах от того места, где сидела Селина, лежала влюбленная парочка, обнявшись и отрешившись от всего.
Деревянное сиденье стало неудобным. Селина немного поменяла позу, и сверток, который ей дал Родни, соскользнул с колен и упал на траву. Наклонившись, она подобрала его и бесцельно, не задумываясь, стала разворачивать. Суперобложка была глянцево-белой с красными буквами:
"ФИЕСТА В КАЛА-ФУЭРТЕ
Джордж Дайер"
Уголки рта Селины опустились. Книга казалась очень тяжелой. Она пролистала страницы, а затем закрыла книгу, как будто уже закончила ее читать, перевернула ее и положила на колени.
Ее взгляд выхватил лицо, как иногда из газетной колонки выхватывается имя. Фотография была случайной, ее увеличили, чтобы заполнить заднюю обложку. Джордж Дайер. Одетый в белую рубашку с распахнутым воротом, с которой контрастировала темная кожа. Лицо прорезали морщины, они шли от уголков глаз, глубоко бороздили лицо от носа ко рту, покрывали лоб.
И все-таки это было то же самое лицо. Он не сильно изменился. Ямочка по-прежнему на подбородке. Аккуратные уши, огонек в глазах, как будто он и фотограф посмеялись какой-то грубоватой шутке.
Джордж Дайер. Автор. Мужчина жил на острове в Средиземном море и писал о жителях правдиво и рассудительно. Так его звали. Джордж Дайер. Селина подхватила сумку, вынула фотографию отца и дрожащими руками свела две фотографии вместе.
Джордж Дайер. И он опубликовал книгу. И он был жив.
Глава 2
До Квинз-Гейт она доехала на такси, вбежала по лестнице, ворвалась в квартиру и позвала Агнес.
- Я здесь, на кухне, - откликнулась Агнес.
Она готовила чай. Когда Селина появилась в открытой двери кухни, Агнес взглянула на нее, продолжая насыпать заварку в чайник. Это была невысокая пожилая женщина, немного кислое выражение лица служило как бы защитой от жизненных невзгод, хотя на самом деле она обладала добрейшим в мире сердцем, и ей невмоготу было слышать о трудностях и печалях, которые она не могла облегчить. "Эти бедные алжирцы", - говаривала она, надевая шляпку, чтобы пойти отправить почтовый перевод на сумму, вероятно, большую, чем могла себе позволить, а во время кампании по борьбе с голодом отказывалась от обеда в течение семи дней, после чего ужасно страдала от усталости и несварения желудка.