Мережковский Дмитрий Сергееевич - Вечные спутники стр 29.

Благословляет и смертную казнь слова. "Необходимость возбуждает ум; вот почему мне нравится ограничение - свободы печати". Цензура возбуждает ум, как розга кровообращение. На это можно только ответить: пусть тот, кто думает так, сам ляжет под розгу.

Да, все это мелко, и если бы речь шла не о Гёте, то надо бы сказать: пошло. Тут в его ясновидении какая-то слепая точка. Кажется, он это и сам чувствует.

"Говорят, что я государев холоп… что я не друг народа. Конечно, я не друг революционной черни, которая выходит на разбой, убийства и поджоги… Я ненавижу всякий насильственный переворот… Все насильственное, всякие скачки мне противны, потому что они противны природе".

Нет, не противны, - мы уже теперь это знаем. Постепенности, непрерывности недостаточно для того, чтобы объяснить закон эволюции; нужно допустить и другой, смежный закон - прерывности, внезапности, катастрофичности, - то "непредвидимое" (imprévisible Бергсона), что в стихии общественной называется революцией.

В революции Гёте не узнал "демонического", что было ему так понятно и родственно в других областях; не узнал Духа Земли во времени, которого так хорошо знал в вечности.

Но обнажать это слабое место его слишком легко.

"Шекспир подает нам золотые яблоки в серебряных чашах, а неумелые критики валят в них картофель". Утверждать, как это делают неумелые критики самого Гёте, что последняя сущность его - реакция, не значит ли в серебряные чаши, вместо золотых яблок, валить картофель?

"Известия о начавшейся июльской революции дошли сегодня до Веймара и взволновали всех, - записывает Эккерман.

- Я зашел к Гёте.

- Ну, - встретил он меня, - что вы думаете об этом великом событии? Вулкан начал извержение; все в пламени, и это уже не беседа при закрытых дверях!

- Ужасное событие! - отвечал я.

- Но чего же было и ожидать при таком министерстве, как не того, что все кончится изгнанием королевской семьи?..

- Мы, любезнейший, кажется, не понимаем друг друга, - возразил Гёте. - Я вовсе не о них говорю; меня занимает совсем другое, я говорю о публичном обсуждении в академии столь важного для науки спора между Кювье и Жоффруа де-Сен-Илером…"

Может быть, он прав: знаменитый спор о происхождении видов - большое событие, большая революция, чем та, на парижских площадях и улицах. Он видит одну и не видит другой; но одна с другой связана; одна без другой невозможна. Июльский переворот - следствие Великой Революции, а без этой не было бы воздуха, в котором только и могло зажечься пламя спора в стенах академии. "Все в пламени", - радуется Гёте. Но пламя это зажглось на площадях и улицах.

Учение о мировой эволюции он угадал один из первых, и торжество его считал главным делом своей жизни.

"Растение развивается от узла к узлу, заканчиваясь цветком и семенем. Не иное и в мире животном: гусеница, солитер растут от узла к узлу и, наконец, образуют голову; у высших животных и человека позвонки все прибавляются, прибавляются и заканчиваются головою". Развитие организмов соответствует развитию обществ. Пчелиный улей производит матку - голову свою; общество людей - героя.

В этом очерке мира, может быть, больше величия, чем во всем художественном творчестве Гёте. Но чтобы так увидеть мир, надо быть таким художником. Тут истина и красота - одно.

"Отныне, при испытании природы, будут взирать на великие законы творения, в таинственную мастерскую Бога… и чувствовать дыхание Божие, которое указывает движение каждой частице материи", - определяет он смысл учения об эволюции.

Познавать природу - значит "чувствовать в ней дыхание Божие"; всякое научное открытие есть и откровение религиозное - вот сущность Гёте. Разлад, который проходит незаживающей раной по самому сердцу современного человечества - разлад веры и знания, - он преодолел, он - первый и единственный.

Кто верит, тот еще не знает; кто знает, тот уже не верит. "Наукой доказано, что верить нельзя" - вот общее место научной пошлости, того полузнания, которое хуже всякого невежества. Гёте есть воплощенное отрицание этой пошлости. Он знает и верит; чем больше знает, тем больше верит. "Малое знание удаляет нас от Бога, великое приближает к Нему", - эти слова Ньютона Гёте оправдал на себе, как никто. "Знание и вера существуют не для того, чтобы уничтожать друг друга, а чтобы восполнять", - сказал он, и не только сказал, но и сделал. Его соединяющее, как он любил выражаться "синтетическое" знание есть новое, небывалое в религиозном опыте человечества приближение к Богу.

Новейшая философия "творческой эволюции" (évolution créatrice Бергсона) следует вплотную за Гёте, когда утверждает, что исключительно механическое, рассудочное толкование мира недостаточно. Оно нерелигиозно, потому что ненаучно.

"Рассудок не достигает природы, - говорит Гёте, - человек должен возвыситься до высочайшего разума, чтобы прикоснуться к божеству, которое открывается в живом, а не в мертвом". - "Существуют явления первичные (Urphänomenen), божественную простоту которых разрушать не следует". - "Я всегда был уверен, что мир не мог бы существовать, если бы не был так прост". Это одна из глубочайших мыслей гётевой религии. Простота мира и есть его чудесность, таинственность, божественность. "Все мы бродим ощупью среди тайн и чудес". Явления природы суть богоявления. "Высшее, чего может достигнуть человек в познании, есть чувство изумления (Erstaunen)".

Никто не обладал в такой мере, как он, этим даром изумления. Оно-то и соединяет для него науку с религией.

- Бог жалеет вопиющих к нему воронят! - восклицает он по поводу выкармливания чужих птенцов маткою. - Кто слышит это и не верует в Бога, тому не помогут ни Моисей, ни пророки. Вот что я зову вездесущием Божиим.

Естественная история - продолжение священной, книга природы - продолжение Библии, и подлинность обеих одинакова.

Матка-малиновка кормит детенышей в клетке, когда ее выпускают в окно, - возвращается к ним. Эккерман, наблюдающий за ней, тронут этим до глубины сердца. Он рассказал об этом Гёте.

- Глупый вы человек, - возразил тот, улыбаясь многозначительно, - если бы вы верили в Бога, то не удивлялись бы. Он приводит в движение мир; природа в Нем, и Он в природе… Если бы Бог не одушевлял птицы этим всемогущим влечением к ее детенышам, если бы подобное стремление не проникало всего живого, то и мир не мог бы существовать. Всюду распространена божественная сила, и всюду действует вечная любовь.

В проповеди св. Франциска "сестрам-птицам" брезжит то, что здесь, у Гёте, сияет полным светом: "Бог не почил от дел Своих". Учение об эволюции есть созерцание этого не почившего, делающего, творящего Бога. Тут, повторяю, новое, небывалое в религиозном опыте человечества: чтобы так верить, надо так знать.

Познание души человеческой приводит его к тому же, к чему познание природы. Может быть, нигде религиозное чувство его не достигает такой убедительной, осязательной подлинности, как в чувстве личного бессмертия.

Идея бессмертия связана для него все с той же идеей творческой эволюции. "Для меня убеждение в вечной жизни истекает из понятия о вечной деятельности: если я работаю без отдыха до конца, то природа обязана даровать мне иную форму бытия, когда настоящая уже не в силах будет удержать мой дух".

Это только догадка; но если все его догадки о природе оказались верными, то почему бы и не эта? Уничтожение такого человека, как он, не большая ли бессмыслица, чем та, о которой сказано: credo quia absurdum.

Однажды, во время прогулки в окрестностях Веймара, глядя на заходящее солнце, задумался он и сказал словами древнего поэта:

И, заходя, остаешься все тем же светилом!

"При мысли о смерти, - добавил он, - я совершенно спокоен, потому что твердо убежден, что наш дух есть существо, природа которого остается неразрушимою и непрерывно действует из вечности к вечности; он подобен солнцу, которое заходит только для нашего земного ока, а на самом деле никогда не заходит".

В эту минуту он сам подобен заходящему солнцу: знает, так же как оно, что опять взойдет.

В разговоре с Фальком в день похорон Виланда он выразил это чувство бессмертия еще с большею силою.

- Никогда и ни при каких обстоятельствах в природе не может быть и речи об уничтожении таких высоких душевных сил; природа никогда не расточает так своих сокровищ…

Изложив свое учение о душах-монадах, сходное с учением Лейбница, он продолжает:

- Минута смерти есть именно та минута, когда властвующая монада освобождает своих дотоле подданных монад. Как на зарождение, так и на это преставление я смотрю как на самостоятельные действия этой главной монады, собственная сущность которой нам вполне неизвестна… Об уничтожении нечего и думать; но стоит поразмыслить о грозящей нам опасности быть захваченными и подчиненными монадой, хотя и низшею, но сильною…

"В это время на улице пролаяла собака. Гёте чувствует от природы нелюбовь к собакам". (Недаром Мефистофель вышел из черного пуделя.)

Тогда произошло что-то странное, почти жуткое. Гёте вдруг остановился, поспешно подошел к окну и закричал:

"- Ухищряйся, как хочешь, ларва, а меня ты не захватишь в плен!" (Larva значит по-латински привидение, призрак, пустая оболочка души.)

"Никогда, ни раньше, ни позже, я не видал его в таком состоянии", - замечает Фальк.

- Эта низкая сволочь, - заговорил Гёте снова, после молчания, более спокойным голосом, - важничает свыше меры. В нашем планетном закоулке мы принуждены жить с настоящими подонками монады, и если на других планетах узнают о том, то такое общество не принесет нам чести…

И закончил торжественно: