Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Когда Петька и Таня, остерегаясь, подошли почти вплотную, собака встала на длинные ноги и хрипло тявкнула. Потом, крутя головой, понюхала воздух и спокойно отошла к двери, чтобы не пугать ребятишек. Петька заметил, что губы у неё седые, как будто в пудре, зубы жёлтые, клыки почти стёртые.
Деда в избушке не оказалось. На маленьком столе из толстых досок стояли две железные кружки с какой-то напаренной травой. Печка была сложена не из кирпича, а из камней-валунов. Над ней висели пучки цветов, похожих на ромашку. Вместо кровати у Торбеева стояла широкая полка из толстых досок. На ней лежала старая медвежья шкура и одеяло, сшитое из шкур какого-то белого зверя.
Шёпотом Таня спросила:
— А где же дедушка Торбеев, может, он под своим меховым одеялом лежит?
Петька громко сказал:
— Дедушка, здравствуйте, мы пришли.
Под одеялом никто не шевелился.
Подождав немного, Петька подошёл к нарам и осторожно поднял огромное меховое одеяло. Под ним никого не оказалось, а лежал только большой охотничий нож.
Таня заволновалась:
— Петька, а вдруг с ним опять что-нибудь случилось? Может, Мулеков сюда второй раз…
Она не договорила. На крыльце залаяла собака, забила хвостом о дверь.
— Небось, Гильза, рада, что я глухарика добыл, Вишь, какой красавец! Гостей нынче угощать будем. А то у нас с тобой житьё-то без хлеба, да и без мяса.
Торбеев тяжело поднялся на крыльцо и с трудом отворил дверь. Увидев Таню и Петьку, улыбнулся:
— О, гостей проворонил! Запоздал я вернуться с охоты. Стар стал да от нападения бандита контузию получил. — Дедушка Торбеев положил добычу у порога — Сейчас глухарика поставим варить и делом займёмся.
Петьку он попросил принести из ручейка воды и дров, которые лежали сразу за стеной.
— Собаку, не трусьте, — сказал он, — Гильза малышей не трогает.
Все трое взялись за дело. Вскоре весело потрескивали в печке дрова, а в огромном ведре закипала глухариная похлёбка. Дедушка бросил в ведро пучочек травы, какой-то корешок и горсточку соли. Потом, опираясь о стол, дошёл до порога, приоткрыл дверь.
— Гильза, никого не пущать.
Булькая пузырями, варилась похлёбка. Блики огня через открытую дверку печки отражались на противоположной стенке избушки. Таня вслух читала дневник погибшего командира Михаила Быль-Былинского. Шелестели пожелтевшие, ветхие от времени страницы. Закутавшись в меховое одеяло, дед Торбеев сидел на скрипучих нарах и внимательно слушал.
“…На юго-восточной окраине города канонада усилилась. Белые стремятся окружить город со всех сторон, чтобы отрезать Красной Армии выход на железнодорожную магистраль. В городе появились какие-то типы. Среди мелкой буржуазии — оживление, по-видимому, готовятся поднять мятеж в тылу красных отрядов. Сегодня в 19 часов вечера, на последнем заседании большевиков, принято решение: не дать сомкнуться белогвардейцам и под покровом ночи отвести сражающиеся красные отряды к линии железной дороги. Мост, связывающий город со станцией, намечено после отхода взорвать.
Лично мне приказано организовать срочно отряд и вывезти из города золото и драгоценности, конфискованные у местного купечества и частных банков. Задача сложная. Нужно где-то разыскать много кожаных мешков и, самое главное, лошадей. Где искать, когда пушки бьют прямой наводкой по городу? Бьют наугад, но разрушения есть. Проводником мне рекомендовали сухонького молодого человека с бегающими глазками. Фамилия у него Мулеков. Глядя на него, я почему-то подумал о нём плохо. Проклятая насторожённость, в каждом я уже вижу плохое! Спросил о нём в отделе. Сказали, что Мулеков человек большой храбрости, бежал от белых, убив охрану кинжалом. В ряды Красной Армии пришёл добровольно.