Всего за 74.9 руб. Купить полную версию
Без суда и следствия Иван Миронов провел два года в самой суровой тюрьме России по обвинению в покушении на Анатолия Чубайса. Присяжные оправдали писателя. Персонажи новой книги - политики, уголовники, олигархи, террористы. Книга состоит из нескольких произведений.
Это предельно откровенные и скандальные истории о покушении на Чубайса, русском террористическом подполье, путинских элитах и путинских застенках, неприглядной изнанке власти. На страницах книги любовная лирика переплетается с политическими интригами, кокаиновым гламуром и тюремным беспределом. Исповеди убийц соседствуют с откровениями героев. Жестким художественным слогом автор рисует современную историю и сгинувшее в ней поколение.…
Содержание:
ОТ АВТОРА 1
НЕБО ОБРЕЧЕННЫХ 1
РОДИНА ИМЕНИ ПУТИНА 10
ТВИТТЕР СТРОГОГО РЕЖИМА 15
СКИСШИЕ ДУШИ 16
БЕСЦВЕТНЫЕ КРИСТАЛЛЫ С ЗАПАХОМ СВЕЖЕСКОШЕННОГО СЕНА C H O 20
PR[пиар]ACbl 28
НОЧЬ ДУШНА 30
СТРАСТНАЯ НЕДЕЛЯ 35
ЧИСТО КОНКРЕТНАЯ КОНСТИТУЦИЯ РАССЕЙСКОЙ РЕЗЕРВАЦИИ 46
ПОПУЛЯРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 48
Примечания 53
Иван Борисович Миронов
Родина имени Путина
ОТ АВТОРА
Лето… Жара бьет рекорды. Одиннадцатый час, уже стемнело. Градусник застыл на тридцати. Ни ветра, ни дождя. Мечтаем о грозе и урагане - спасении от трупного пекла. Дождь - пусть даже потопом, ветер - пусть даже смерч. Ярость стихий ждем с восторженной надеждой.
Все равны в этом раскаленном лете. Какая разница, к чему липнут твои руки - к кожаной оплетке руля или металлическому поручню вагона. Какая разница, что ты пьешь: пластмассовый квас или клубничный мохито, если пойло тут же начинает сочиться соленым потом. Мы стали завидовать неграм и молиться на бурю. Нулевые умерли вместе с эйфорией сытости, вялостью, стабильностью и страхом перемен.
Эта книга - осколки зеркала, в которое мы смотрели последние десять лет. Пока еще понятны слезы, приличен смех и не одернут крик.
Это последняя литературная слабость, за которой наступит время прокламаций. Последний романс, после которого загремят марши. Это панегирик нулевым и растерзанному в них поколению.
Любовь еще не заштампована цензурой. Лирику бунта еще не заглушила чеканная поэзия революции. Страх перед политическими репрессиями еще не затмил государственный террор. Кураж борьбы еще не выкристаллизовался в волю войны.
Мы еще боимся того, что предстоит благословлять.
Мы любим тех, кого проклянем, и верим тем, кого низвергнем.
Мы задыхаемся воздухом, которым не сможем надышаться.
Это взгляд назад с чувственной ностальгией, но без сожаления, с презрением, но без гордыни, с иронией, но без цинизма.
Это книга о нас - таких, какими мы уже больше не будем, и о стране, которой больше нет.
НЕБО ОБРЕЧЕННЫХ
Кто смотрит под ноги, тот не увидит неба.
Остались только письма. Немало. Кто может похвастаться, что от разбитой любви осталась целая пачка нежно надписанных конвертов с мрачно-размазанным штампом "Проверено. Цензор №…". Письма - тленный памятник разломанным судьбам, памятник доброму слезному слову, впоследствии преданному и забытому. Странички убористой страстной прозы, пережившие угасшую страсть, потушенную забвением, тюремными сквозняками, вольной суетой, и отравившим сердце равнодушием.
Мы познакомились на одной студенческой свадьбе. Свадьбы всегда отвращали меня своим сходством с похоронами: куча малознакомых людей, действо ритуально, слова банальны, пошлы и неискренни, натуральны только пьянка и слезы родителей.
Честно говоря, и жениха, и невесту я видел впервые. Занес меня туда следующий случай. Мой давний товарищ с раннего студенчества - банкир с сомнительной профессиональной репутацией, предложил ради взаимной развлекухи съездить на празднование бракосочетания одногруппников своей невесты, с отцом которой он связывал собственные финансовые перспективы. Из гостей Паша никого не знал, поэтому во мне он корыстно узрел проверенного собутыльника. Скука перевесила все сомнения, и мы двинулись на свадьбу.
Невеста - москвичка, жених - норильский, оба студенты Государственного университета управления. Мероприятие проводилось под девизом "мы тоже москвичи" и "жизнь удалась", именно поэтому местом торжества был избран пансионат на РублевоУспенском шоссе. Правда, где-то на самой обочине этого шоссе, да и забор, угрюмо встречавший гостей, больше смахивал на ограждение лечебно-трудового профилактория, чем пансионата. Как говорится, главное, чтобы было "бохато" и на Рублевке, а там уж экономим, на чем хотим.
Просторный холл здания встретил нас неизменным со сталинских времен совдеповским ампиром. Прямо напротив двери на железной палке болталась табличка-указатель "Свадьба". Торжество уже перевалило свой экватор, поэтому тосты звучали реже, но развязнее, лица выглядели уже расслабленными, но пока еще на растерявшими остатки человеческого.
Гости делились натри категории: родственники молодоженов, преподаватели и друзья. Тесть и свекор, несмотря на разницу в прописке, выглядели уже сложившимися родственниками. Пухло-красные, с круглогодичной испариной на лбах, с незначительными остатками причесок, аккуратно прикрывающими проплешины. Заплывшие свинячьи глазки, леность в движении и мысли относили мужчин к чиновничье-милицейской буржуазии. Чтобы отирать пот и слюни, норильский использовал салфетку, а москвич уже обзавелся платочком с фирменной клеткой "Бербари".
Друзья кучковались двумя кодлами, косо поглядывая друг на друга. Норильские пацаны - тамошняя "золотая" молодежь - были похожа на московских гопников. А модные столичные студенты - на норильских педерастов. Молодые дамы, невзирая на юный возраст, в большинстве своем уже успели обзавестись злым уставшим взглядом старых сук. Хорошо сложенных было мало. Одних обезличивала кокаиновая худоба, других неуемное кишкоблудство и гламурное пьянство - наследственная страсть высокопоставленных пап. Стайки кобылиц в блеске вечерних нарядов, блях-брендов сумочек и серебристого перламутра "Верту", периодически вспархивали на перекур, поскольку сие действо в банкетном зале запрещала пожелтевшая табличка в мощной металлической раме.
В этой человеческой лепоте интересно смотрелся педагогический состав - облезлая профессура в не по годам щегольских костюмах и кардиганах, приглашенная в аванс будущих красных дипломов и аспирантур брачующихся.
Новоиспеченные супруги вышли парой складной и гармоничной. Жениху был двадцать один год, веса в нем было твердо под сто двадцать, а свеженадетое золотое колечко уже успело затянуться салом безымянного пальца. Судя по комплекции, у парня настолько все было сладко, что избыток сахара присутствовал даже в крови. Ведомый по жизни неиссякаемым лопатником родителя и железным административным ресурсом, мальчик сиял покойной добротой, прямой и простецкой. Жена, годом младше супруга, милая толстушка, любовно поглядывала на мужа и застенчиво на публику.
Как только мы вошли в зал, к нам навстречу выбежала Оля, Пашина девушка.
- А подарок не купил? - Оля бросила робкий укор в сторону любимого, принимая скромный букет для молодоженов.
- А чего им подаришь? - Паша бесцеремонно оглядел виновников торжества. - Белье таких размеров не продают. Посуду? Так корыта в дефиците. Парфюм? Так из них самих можно мыло варить. Триста баксов сунь в конверт, хотя нет, - банкир брезгливо оглядел праздник, - хватит ста.
- Деньги от нас я уже подарила, - Оля стыдливо опустила глаза.
- Не спи в оглоблях, - Паша одернул девушку. - Сажай нас куда-нибудь, а то время ср…, а мы не жрали.
Оля поспешила проводить новоприбывших гостей за стол, где меню уже вовсю осваивали пара угреватых студенток, мальчик с прозрачными глазами и профессорская чета, чрезмерно довольная соседством с молодежью. Стол не обещал гастрономических восторгов. Потравленные гостями деликатесы уже обветрились и потеряли товарный вид. В жеванной фольге с бумажными хвостиками кисла какая-то мясная запеканка, а оливье, подернутый майонезной коркой, отпугивал едко-желтым раскрасом. Вкушать предлагалось "Советское шампанское", водку "Старая Москва" и коньяк "Кенигсберг", последнюю початую бутылку которого профессор предусмотрительно прикрыл своей супругой от дерзких взглядов тинейджеров, подъедавших беленькую.
- Добрый вечер, - Паша кивнул головой, радушно заулыбавшимся собутыльникам.
- Что-то вы припозднились, - причмокнул профессор. - Ой, молодежь, вечно спешит. А кто спешит, тот никуда не успевает. Придется по штрафной.
- А что есть-то? - Паша брезгливо окинул стол.
- Водочка, - профессор схватился за "Старую Москву", с еврейской щедростью нацедив нам по рюмке. - Меня зовут Михаил Семенович, читаю у Александра мировую экономику, - со старта обозначился профессор.
- А кто у нас Александр? - хмыкнул Паша, скосив взгляд на бронзовые всплески бокала Михал Семеныча.
- Вы, наверное, со стороны невесты. Александр - это жених.
- Ну, да. С той самой стороны.
- Не хочу водку, - я отставил стопарь в сторону. - Не то настроение…
- А у нас коньяк есть! - Паша бесцеремонно изъял "Кенигсберг" из эшелонированной обороны профессорши.
- По сто пятьдесят от силы и что дальше?! Тогда давай уж "бурого мишку".