В редакционных коридорах царила тишина, здесь не принято было говорить громко, не слышно было ни смеха, ни шуток. Народ все больше возраста солидного, хотя изредка попадались и сорокалетние "юнцы".
Иван Капитонович Костиков (первое впечатление не обмануло меня) был действительно грозой всей редакции. Он курировал кадры, финансы и звали его за глаза Иваном Скопидомычем. Возраста Костикова никто не знал. Кто-то утверждал, что ему под восемьдесят, кто-то азартно спорил, что почти девяносто. К тому же Иван Капитонович родился 29 апреля, так что дни своего рождения отмечал лишь раз в четыре года. Впрочем, "отмечал" это явно не про него. Когда Скопидомыч распекал кого-нибудь за пьянку, то всякий раз подчеркивал: "Вот я не выкурил в жизни ни единой сигареты, выпиваю в год всего один бокал шампанского – 31 декабря и, как видите, прекрасно себя чувствую. Он даже редакционной машиной почти не пользовался, предпочитал ходить пешком. Дверь в кабинет Костикова всегда была раскрыта настежь, но вовсе не приглашая заглянуть на огонек всяк желающего, а для того, чтобы никто не прошмыгнул незамеченным.
У нас в редакции Костикова, по-моему, не боялся только один человек – разъездной корреспондент отдела сельского хозяйства Игорь Лопатин. Огромный мужик, в годы Отечественной войны – юнга Северного флота, впоследствии военный моряк, а уж позже – журналист, он однажды вечером шествовал по коридору с кем-то из коллег, когда их остановил Костиков. "По-моему, сказал он, потягивая носом, от кого-то из вас, товарищи, пивом попахивает".
– Если пивом, то это точно не от меня, Иван Капитоныч, – невозмутимо откликнулся Лопатин. – Я-то лично водку пил. Так что пойду, дел еще навалом.
Меня, например, его всевидящее око ухватило через неделю после того, как я начал работать в редакции. Мне предстояло ехать на проверку жалобы в какой-то ближайший колхоз и утром я пришел в редакцию в джинсах. Проходя мимо кабинета Ивана Капитоновича, услышал оклик и, повинуясь, вошел.
– Что это вы на себя, с позволения сказать, надели? – строго осведомился зам главного.
– Джинсы, Иван Капитонович. Мне сегодня в колхоз ехать, вот и надел джинсы.
– Вы что, не понимаете – вы являетесь представителем партийной газеты, органа ЦК. Ваш внешний вид должен всегда соответствовать этому положению. Вы в колхоз на дежурной машине едете? – и, получив подтверждение, приказал. – По дороге, в порядке единственного исключения, заедете домой и переоденетесь. И больше никогда не смейте в редакцию являться в таком виде. Даже в выходные дни, когда вы выходите из дома, советую вам не забывать, где вы работаете…
ВЫГОВОР ПО ПАРТИЙНОЙ ЛИНИИ
Мэтры, работающие в партийных газетах, репортерской работы, как правило, чурались. Не царское, мол, дело по городам и весям шнырять в поисках репортажа или интервью. Мэтры ваяли нетленки, месяцами корпели над партийными, экономическими и иными обзорами, вели бесконечные битвы за урожай, сплачивали еще больше и без того нерушимый блок коммунистов и беспартийных, одним словом, сидели безвылазно в редакциях и непременным атрибутом их кабинетных интерьеров становились в итоге заботливо уложенные на канцелярские стулья подушечки, превращавшиеся с годами в этакий ватный блин. Нас же, репортеров, гоняли на интервью и мы общались, в том числе, со всеми лидерами братских компартий, которые, по-моему, большую часть своей жизни проводили в Советском Союзе, который их, как известно, бережно поддерживал и тщательно лелеял.
Однажды проходила у нас в республике какая-то очередная международная партийная конференция. Самым высокопоставленным ее участником был генеральный секретарь ЦК Компартии Уругвая Родней Арисменди. Апартаменты ему в соответствии со значимостью были выделены в партийной, естественно, закрытой резиденции, охраняли лидера братской компартии так, будто ему грозила реальная опасность.
Когда я явился для беседы, охрана меня проверяла чуть не полчаса и по виду церберов было понятно, что вот и явился не запылился, тот самый террорист, который сейчас нашего дорого Арисменди и взорвет. Но поскольку из вооружения была у меня только шариковая ручка, а удостоверение журналиста оказалось с соответствующей фотографией и не просрочено к тому же, то пришлось пропустить меня негодного пред светлы очи выдающегося борца международного коммунистического движения.
Арисменди пил какой-то фруктовый сок в тенистой беседочке из виноградных лоз, лениво покусывал шоколад и, когда я задал свой первый вопрос, пробурчал невнятно буквально несколько отрывистых слов. Впрочем, его переводчику этого оказалось более чем достаточно, он лихо затараторил, видимо, давно уже заученное и отработанное. Из бойкой речи переводчика я узнал всю биографию аргентинского партийного лидера, о том, как важна в развитии мирового сообщества роль СССР, его коммунистической партии и идущего в авангарде Центрального комитета. Было сказано несколько фраз, без особой, правда, злости, о проклятых империалистах, агрессорах и прочих западных акулах. Переводчик еще продолжал свою пламенную речь, когда Арисменди поднялся и, не удостоив меня даже прощальным кивком, покинул беседку.
Раздосадованный таким поворотом дела, я вернулся в редакцию, отстучал на пишущей машинке произнесенную переводчиком речь, поставил над текстом фамилию Роднея Арисменди и отправился за благословением в партийный отдел. "Молодец, старик, блестящая работа, растешь на глазах – похвалил наш главный идеолог эту галиматью и размашисто поставил свой автограф.
"Ну и черт с ним, с этим интервью и с Арисменди тоже", озлобленно думая я, возвращаясь домой и, прикидывая, сколько же мне за этот "труд" отслюнявят в секретариате – рублей пять-семь, или учитывая важность моего несостоявшегося собеседника расщедрятся на целый "червонец". Меня и впрямь ожидал денежный сюрприз, но такого поворота событий я предположить не мог. С порогу мне заявили, чтобы я немедля зашел в кабинет к главному редактору. Шеф был хмур и явно раздражен. Без всяких предисловий заявил:
– Звонили из МИДа, устроили скандал. Оказывается, по законам Уругвая деньги платят тому, кто дает интервью. Так что мы этому Арисменди обязаны были сначала заплатить, а уже потом у него интервью брать. Эти мидовские протокольщики уже все сообщили в международный отдел ЦК партии, так что требуют тебя строго наказать по партийной линии.
– А меня-то за что? – изумился я. – Могли бы нас заранее предупредить, что так, мол, и так. Откуда я-то знал, что ему платить надо. Да и вообще, я же не коммунист, по какой еще партийной линии они меня наказать могут.
– Ладно, ты не умничай, – проворчал шеф. – Мы тут вот что решили. Сейчас зайдешь в бухгалтерию. Там тебе дадут ведомость с фамилией Арисменди и выдадут пятьдесят рублей. Да, чуть не забыл. В МИДе предупредили, чтобы купюры были крупными, но не одной, так что проследи, пусть тебе дадут две двадцатипятирублевки.
– За сто строк паршивых полтинник платить? – не сдержал я возмущения. Вот это да! Может, мне тоже в генсеки податься, хоть зарабатывать начну на гонорарах.
– А ты же сам только что сказал, что беспартийный, какой же из тебя генсек! – беззлобно поддел меня главный и тут же снова посуровел. – Кстати, о твоем наказании. Чего-то мы все равно сообщать должны, что меры, дескать, приняты. Так что решили тебя гонорара за это интервью лишить. И не возражай! – прикрикнул он. – Не могу же я за одно интервью дважды платить, не положено.
– Ну, так, может, кто другой ему деньги отнесет, а то уж больно обидно.
– Обидно, не обидно, а идти надо тебе. Раз ты у него интервью брал, тебе и гонорар выплачивать. Порядок такой.
Когда я снова явился в резиденцию, Арисменди плавал в бассейне. Не вылезая из воды, он чиркнул свою подпись в ведомости, небрежно положил на бортик конверт с деньгами и поплыл в противоположную сторону.
Вот так я схлопотал свой первый выговор "по партийной линии". Подобными впоследствии, за долгие годы работы в газете, был я обвешан, как собака репьями – партия была строга со своими оступившимися попутчиками. Но был, кстати, и один, можно сказать, правительственный выговор, которым не могу не "похвастать".
В правительственный аэропорт "Ташкент-2" я отправился брать интервью у премьер-министра Японии. Что-то там произошло со сдвижкой во времени, премьер торопился, на вопросы отвечать не захотел, я убеждал, что представляю самую крупную на всем советском Востоке газету и посему отказывать в интервью мне, то бишь этой газете, никак невозможно. В итоге высокий гость предложил альтернативу: он разрешает мне ехать с ним в одной машине, по дороге я задаю свои вопросы. Поняв, что мне предоставляют единственный шанс, я, как мне показалось, очень ловко юркнул в раскрытую дверцу правительственного лимузина. Когда вернулся в редакцию, меня уже поджидал шеф с "радостным" известием об очередном взыскании. На сей раз выговор был вынесен за грубейшее нарушении японского этикета – я не имел права, садясь в машину, поворачиваться к главе правительства Страны восходящего солнца спиной, а уж, тем более, невольно согнувшись, демонстрировать ему то место, где спина свое благородное название теряет.
БЕНДЕР СОБСТВЕННОЙ ПЕРСОНОЙ