Всего за 29.95 руб. Купить полную версию
Да, адрес именно тот, что я и ожидал. Он был мне известен уже несколько лет, еще с тех пор, когда проезд Яблочкова назывался Первым Касимовским переулком. Зачем уничтожили хорошее и, видимо, географически целесообразное название (должно быть, по переулку пролегал путь в город Касимов), почему дали переулку имя не кого-то другого, а П. Н. Яблочкова, это, как нередко у нас, никому не известно. В самом деле, Яблочков вроде бы к Рязани и отношения никакого не имел: родился в Саратовской губернии, учился в Николаеве, в Петербурге, работал в том же Петербурге, в Москве, в Париже, умер в Саратове. Ну, правда, электрический свет, для усовершенствования которого Павел Николаевич так много сделал, в Рязани действительно наличествует.
Тогда в ответ на мое негодующее сочувствие по поводу переименования мой рязанский корреспондент писал мне: "Да, переименование улицы и меня не порадовало, но есть надежда переехать в другую квартиру: три года просил в Рязани - не давали, тогда попросил в Москве - и кинулись давать в Рязани". Кинулись-то, может, и кинулись, да, видно, на пути что-то задержало: прошло уже больше года, а адрес - я видел теперь - оставался прежним. Это, естественно, вызвало сочувствие. Еще бы, человек прошел всю войну, за справедливую критику Сталина отсидел восемь лет в лагерях, стал известным писателем, а у него нет достойной квартиры!
Были и другие причины для сочувствия: я считал в то время, что наши взгляды совпадают не только по вопросам топонимики. Правда, меня тогда несколько смутило, как неожиданно он отозвался на переименование Касимовского переулка: мол, не обрадовало, но я переезжаю на другую улицу. Выходит, лишь бы не жить мне на улице с неудачным названием, а что там в городе, что там на карте страны - не мое дело…
Я хотел было уже взрезать конверт, как вдруг заметил странную вещь: в обратном адресе имя адресата отсутствовало. Разве так случалось прежде? Никогда! Может, просто забыл? Ну! При его-то дотошности? Я пригляделся к почтовым штемпелям. Письмо отправлено вчера, 18 мая, в девять часов вечера, то есть чуть больше полусуток тому назад. И за это время оно пришло из Рязани? Темпы для нашей почты немыслимые. Да, но вот факт же… Впрочем, нет. Письмо, оказывается, опущено здесь, в Москве, на Центральном почтамте - там, надо думать, письма сортируются быстрей, чем где-либо. Словом, как видно, все сделано для того, чтобы письмо я получил возможно скорее. Зачем? И почему же все-таки не стоит там, где ему положено стоять, имя? Для конспирации? С какой целью?..
Я взрезал конверт. В нем оказалось три листа, заполненных машинописным текстом, - два обыкновенных и один половинный. На этом половинном я прочитал:
17.5.67
"Уважаемый Владимир Сергеевич!
Наша прошлая переписка побуждает меня послать это письмо и Вам".
Ах, вот оно что! Значит, это только "сопроводиловка" к основному тексту. Я нетерпеливо заглянул в самое начало этого текста, там стояло:
"ПИСЬМО IV ВСЕСОЮЗНОМУ СЪЕЗДУ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ.
(вместо выступления)
В президиум съезда и делегатам -
Членам ССП - БУШИНУ B.C.
Редакциям литературных газет и журналов - …"
Ого, ничего себе размах! Сдерживая любопытство, я вернулся к "сопроводиловке":
"Определю свое намерение искренне: пусть это письмо напомнит Вам, что и перед Вами в литературе (в жизни) стоит выбор и не бесконечно можно будет Вам его откладывать (как, мне кажется, вы пытаетесь).
Желаю Вам - лучшего.
СОЛЖЕНИЦЫН".
За машинописной подписью стояла хорошо знакомая короткая подпись, сделанная шариковой ручкой, - вся состоящая из острых углов и завитушек: АСолж.
Письмецо в четыре с половиной строки вместило многое: и укор, и предостережение, и призыв, и упоминание о прошлом, и пожелание на будущее.
Меня прежде всего остановили слова "наша прошлая переписка". Никогда раньше мне не приходило в голову окинуть ее единым взглядом и сделать из этого какой-то вывод. Я задумался. Наша переписка….
КАПЛЯ В НАВОДНЕНИИ
Подобно многим, я впервые услышал об Александре Солженицыне осенью 1962 года. По литературной Москве ходили слухи, что в журнале "Новый мир" вот-вот появится повесть, написанная сим дотоле совершенно безвестным человеком, что повесть посвящена тому, о чем тогда так много и горячо говорили, - злоупотреблениям властью, нарушениям законности во времена Сталина; что автор сам оказался жертвой этих злоупотреблений; что, наконец, небольшая вещь эта производит сильное впечатление. Повесть - она имела скучноватое название "Один день Ивана Денисовича" - действительно появилась в ноябрьской книжке журнала и вызвала наводнение хвалебных статей и рецензий.
У авторов этих статей и рецензий, как и у читателей, представление о А. Солженицыне складывалось тогда по его повести да по тому, что несколько позже он сам стал охотно говорить и писать о себе: боевой офицер-артиллерист, провоевавший всю войну командиром батареи; невинно пострадал за критику Сталина; был осужден и срок заключения отбывал в тяжелейших условиях, подобных тем, что описаны в повести; выйдя на свободу, стал пером писателя разоблачать былые нарушения законности и бороться со всяческой несправедливостью, - можно сказать, идеальный героический образ страдальца за правду и ее радетеля. Ничего удивительного, что такой человек, такой писатель вызывал у многих и большой интерес, и искреннее сочувствие.
Все так. Однако нельзя сказать, что помянутое статейно-рецензионное наводнение было таким уж совершенно непредвиденным и необузданным стихийным явлением, как, например, петербургское наводнение, описанное Пушкиным в "Медном всаднике", где есть и такие строки:
Покойный царь еще Россией
Со славой правил. На балкон
Печален, смутен вышел он
И молвил: "С Божией стихией
Царям не совладать". Он сел
И в думе, скорбными очами,
На злое бедствие глядел…
Солженицынское литературно-критическое наводнение 1962–1963 года в значительной степени было - что неудивительно - плановым, и с иных высоких "балконов" на него смотрели не скорбными очами и не скорбными устами молвили оттуда, что в повести Солженицына правдиво освещается действительность, что такие произведения воспитывают уважение к трудовому человеку и т.п.
Я оказался малой каплей в этом гигантском наводнении: в мартовской книжке "Невы" за 1963 год появилась моя обширная и довольно неравнодушная статья о повести. Вовсе не заказанная, она была целиком в духе восторгов того времени. Журнал со статьей послал Солженицыну в Рязань. В его ответе 27 мая 1963 года между прочим говорилось: "О Вашей статье я слышал от Сергея Алексеевича Воронина еще в феврале. Саму статью прочел в прошлом месяце. Нахожу ее весьма интересной и очень разнообразно, убедительно аргументированной". Я, конечно, порадовался похвале большой знаменитости, хотя сам не был в таком уж восторге от статьи, и 4 февраля 1964 года писал Солженицыну, что в ней "по-моему, преобладают эмоции", что она лишь "в какой-то степени удалась" мне.
Но находились люди, которые в отличие от автора повести и от меня самого считали мою статью вообще неудачной, даже вредной. Так, редакция "Невы" и я лично получили несколько писем-протестов. Вот одно из них.
"ЛЕНИНГРАД. Д-63
Невский, 3
Отдел литературной критики журнала "Нева".
Уважаемая редакция,
в вашем журнале № 3 за 1963 г. напечатана статья В. Бушина "Насущный хлеб правды". Я бы хотел, чтобы вы передали это письмо Бушину. Я не критик, но хотел бы от имени читателей несколько слов сказать по поводу повести Солженицына. Правда, это немножко нескромно говорить так "от имени читателей", но я говорил со многими, и мнение у всех или почти у всех сходно с моим.
Я ничего не нашел в этой повести. Ваша объемистая статья, при всем вашем желании хоть что-нибудь найти в Шухове (в главном герое. - В.Б.) тоже не помогла. Зачем из кожи вон лезть и доказывать то, чего на самом деле нет?
Не буду голословным. У меня есть брат. Он провоевал всю войну от первого до последнего дня войны стрелком-радистом, летал с известным Полбиным, ныне покойным. Он много видел и пережил. Он пишет, правда, никуда ничего не посылал. По-моему, у него получается. По ряду причин - судьба трагическая - сейчас он в тюрьме. Но он остался даже там коммунистом - это я могу сказать с чистой совестью. Я сам коммунист. И вот почитайте, что он пишет, я передаю дословно:
"Поговорим о другом.
Первым долгом отвечу на несколько твоих вопросов.
"Один день Ивана Денисовича" я, конечно, читал. Нашумевшей книгой разочарован донельзя. Что в ней полезного, показательного? Ничего. Солженицын показал своего Ивана Денисовича думающим, творящим (так в тексте. - В.Б.), борющимся за миску баланды и кусок хлеба. Безусловно, дума о хлебе насущном в таких условиях вполне закономерна и показать, рассказать о ней нужно, но разве в этом суть дела… Истина этой величайшей трагедии познается позже: есть люди, которые над этим упорно, кропотливо трудятся".