Семь лет ежедневных встреч с детскими болезнями, семь лет ежедневных прямых столкновений с социальными язвами, эти болезни порождающими. Больница и врачебная практика, резко раздвинув социальные границы известного ему мира детства, не только ясно продемонстрировали ему чудовищную обездоленность детства низов - они беспощадно и в полном объеме обнажили перед ним всю бесправность мира детства в целом. И одновременно они с новой глубиной открыли ему чистую и ясную подлинность достоинств маленького человека. Тридцать четыре года спустя он поделится главным потрясением тех лет: "Больница показала мне, как достойно, зрело и мудро умеет умирать ребенок".
Детская больница все более настойчиво толкает его к постижению социальных и педагогических корней тех явлений, с которыми он имеет дело как медик. Наступает момент, когда круг его профессиональных интересов резко расширяется, целиком захватывая единый комплекс вопросов: ребенок и детство, проблема ребенка и детства во всей ее реальной полноте и целостности. Корчак ставит перед собой новую чрезвычайно масштабную цель - постичь общую картину детства, понять до конца, что и почему на сегодня существует, как должно быть и, главное, что следует делать. Поискам ответов он отдает себя целиком.
Это решение, определившее новые цели и смысл его профессиональной деятельности, не было и не могло быть холодным актом чисто профессионального выбора: оно носило четкий гражданский характер. Решение приходит к нему за границей. Во время второй поездки за рубеж (Париж, Лондон) контраст со столыпинской Россией вызывает у него особенно острое ощущение своего двойного бесправия. "Раб не имеет права иметь детей. Польский еврей под царским гнетом. Это подействовало на меня как самоубийство. Силой воли и упорством шел я через жизнь, которая казалась мне беспорядочной, одинокой и чужой. Сыном стала мне идея служения детям и их делу", - напишет он в письме к другу, вспоминая об этой минуте тридцать лет спустя.
Итак, благополучный детский врач и литератор - критик социальных пороков - все уже позади. Теперь это борец, для которого примирение с этой действительностью невозможно, человек, избравший борьбу, нашедший свою дорогу борьбы. Корчак открывает свой путь воздействия на общество, на ток его истории: это борьба за утверждение свободы и достоинства личности человека - ребенка. Задача - изменить воспитание, изменить детство. Последствием этого, полагает он, будет и изменение существующего общества, несправедливого к детям.
Педагогическая теория Корчака, пишет профессор Александр Левин, была частью его своеобразной историософии - общефилософской концепции, рассматривавшей детство как неполноправный, лишаемый своей доли общественных благ "класс" общества. В этой концепции Корчак смог нащупать зависимость не только детства от общества, но и общества от детства. (В истории педагогики это не первый случай, когда педагог и социальный мыслитель предстает в одном лице.)
"Реформировать мир - это значит реформировать воспитание". Этот тезис раннего Корчака может показаться слишком наивным, просветительским. Разве не ясно, что школа классово, что общественное воспитание подчинено эгоизму правящего класса, стремящегося не к развитию, а к консервации существующего положения вещей? И пока в его руках государство, думать иначе - либо иллюзия, либо идеалистическая утопия. Действительная взаимосвязь обратно - сначала следует добыть свободу, революционно изменить мир, и только это позволит изменить воспитание. Разве не убеждает нас в этом крах периодически предпринимавшихся просветительских попыток изолированных воспитательных реформ? Вспомним хотя бы основателя Смольного института И. И. Бецкого, полагавшего, что можно обновить общество путем интернатского воспитания "новой породы людей". В сословном обществе из этой попытки, разумеется, ничего не получилось. Затем что - то похожее содержалось и в замысле Царскосельского лицея.
Но с другой стороны, решает ли дело одна свобода, свобода без культуры? Можно ли изменить мир, не изменяя воспитания? Одностороння ли эта связь изменения мира и человека? Зависит ли она лишь от вселенских процессов смены общественно - экономических формаций?
И здесь исторический опыт говорит, что отвергать эту просветительскую мысль с порога вряд ли следует: она не столь наивна и проста, как может показаться на первый взгляд. Ведь и эгоизм господствующего класса может натолкнуться на потребности выживания нации или государства в условиях уничтожающего напора экономической конкуренции или военного конфликта. И тогда - все - таки школьная реформа (разумеется, вкупе с другими социальными преобразованиями) как средство изменения мира через воспитание. История знает тому немало примеров. Радикальная школьная реформа вообще редко была делом добровольным.
Поэтому не будем спешить с категорическими выводами в старом споре: от свободы к просвещению или от просвещения к свободе. Изменение мира через изменение человека есть действующий фундаментальный закон общественного развития эволюционного типа. Он был открыт, вернее, предугадан еще три с лишним века назад великим Я. А. Коменским. Правда, специфические социальные детерминанты проявления этой взаимосвязи, равно как и ее абсолютная непреложность, стали ясны общественному сознанию значительно позже - с развитием индустриального общества на первый план выдвигаются интенсивные факторы общественного прогресса. Преимущество во все ускоряющейся экономической гонке оставалось в конечном итоге за тем, кто обеспечивал лучшие условия для реализации творческой активности *человеческого материала". Одним из таких факторов становится воспитание. Кризис традиционной педагогики в конце XIX в. был одним из первых сигналов нового порядка вещей.
В этом контексте замысел Корчака уже совсем не представляется социальной утопией. Дело, следовательно, вовсе не в Корчаке - дело в зрелости общества и эпохи, которым он адресовал свои идеи. И вопрос, таким образом, нужно перевести совсем в другую плоскость - возможность общественного резонанса новых идей в застойных общественно - исторических условиях, целесообразность усилий личности, противостоящей общественной инерции.
* * *
"Великий синтез ребенка - вот о чем грезил я, когда, раскрасневшись от волнения, читал в парижской библиотеке удивительные творения французских классиков клиницистов", - напишет он несколько лет спустя.
Дерзость замысла была очевидной. Нужно было досконально знать ребенка от младенчества до юности, знать полностью условия и характер воспитания детей в зависимости от социальной среды, глубинно понимать и чувствовать мотивы и формы поведения самого ребенка - наедине, со взрослыми, в группе детей, поведения детской группы и, наконец, определить социальные и педагогические пути и условия, действительно обеспечивающие становление ребенка как личности.
Эта огромная и целеустремленная теоретическая работа заняла несколько лет. Корчаком двигал, как уже было замечено, не только азарт исследователя, но и одержимость человека, страстно верящего в социально - преобразовательный смысл своих поисков.
Теоретическая модель нормальной организации мира человеческого детства интересовала Корчака не сама по себе - она должна была стать практическим ключом к преобразованию всей сферы отношений "взрослые - дети", "дети - взрослые". Как же, однако, можно было превратить эту исподволь уже сложившуюся у него социально - педагогическую концепцию в действующую программу повседневной жизни?
Первый путь - проблема "общество - дети" выступает прежде всего как проблема "родители - дети". Нужна новая практика их отношений, что изменит в конечном счете атмосферу в семье, а с ней - всю эту огромную сферу человеческого бытия. Правда, чтобы пробить панцирь привычных стереотипов обыденного сознания, проповедь должна обладать особой силой. Корчак не отвергает этот путь, хотя он и не станет для него главным.
Другой путь - собственная практическая деятельность. Именно в этой связи у Корчака постепенно нарастает неудовлетворенность врачебной деятельностью - ее социальной неэффективностью. Корчак - врач приходит к выводу, что в данных условиях более насущной помощью детству является не эпизодическая помощь врача, а систематическая работа воспитателя - работа в приютах для сирот, где необходимо создать для детей должные жизненные условия, избавить их от голода, беспризорности, душевной заброшенности, организовать им нормальное человеческое детство.
В 1912 г. Корчак бесповоротно отказывается от карьеры врача и становится директором реорганизованного "Дома сирот", которым будет руководить на протяжении 30 лет - до конца своей жизни. Помогать ему в этом будет Стефания Вильчинъская.
Не прерывая литературной, публицистической и общественной деятельности, он посвящает себя прежде всего теории и практике воспитания. Он начинает реализовывать свою педагогическую концепцию - свою систему "организации детства" и воспитания личности.
Пробными шагами в этом направлении были два его выезда (1907 и 1908 гг.) в детские летние колонии, где он работает как воспитатель. (Впечатления об этом нашли свое отражение в книжках "Моськи, Иоськи и Срули" - 1910 г. и "Юзьки, Яськи и Франки" - 1911 г.)
Его последовательное углубление в анализ проблем современного воспитания, ребенка и детства отражают обширная педагогическая публицистика ("Современная школа", 1905; "Школа жизни", 1907–1908) и его литературные произведения этой поры - повесть "Слава" (1913), рассказы "Бобо", "Исповедь мотылька" и "Роковая неделя", изданные в 1914 г.