Всего за 169 руб. Купить полную версию
Мстислав Ростропович. Фото 1950 г.
В 1951 году Ростропович провел свой первый концертный цикл, сыграв все сюиты Баха. Он играл этот цикл в Ленинграде, городах Германии, Чехословакии, Дании, Шотландии. В том же году за концертно-исполнительскую деятельность в двадцать четыре года он был удостоен Государственной премии второй степени, тогда называвшейся Сталинской премией. Премии, как и другим наградам, он очень радовался. Можно радовать подарками мать и сестру, ссудить деньгами неимущих друзей. Впервые Слава почувствовал радость, которую дает финансовая независимость.
Сталинская премия - 50 тысяч рублей - стала авансом за новую кооперативную квартиру. К тому же она символизировала признание заслуг Мстислава Ростроповича на государственном уровне.
Ростропович и Прокофьев: союз двух гениев
В 1947 году, когда Ростропович состоял консерваторским аспирантом, он решил выучить Первый виолончельный концерт С. Прокофьева. Задача была дерзкой, ибо произведение имело судьбу сложную, несчастливую, и на протяжении девяти лет никто не пытался ее изменить. Начав писать концерт в 1934 году, Прокофьев работал над ним долго, не имея в виду конкретного исполнителя. Только что возвратившийся тогда из-за рубежа в Россию, Прокофьев еще плохо ориентировался в профессиональном уровне московских инструменталистов-солистов и в их отношении к новой музыке. Концерт был лишь вторым его обращением к виолончели после "Баллады" 1912 года. Сам Прокофьев на виолончели не играл, свой Квинтет написал без участия виолончели, так что Виолончельным концертом он, можно сказать, открывал новую страницу своего творчества.
К 1938 году Концерт был готов - трехчастный, с необычной темповой последовательностью: первая часть - в среднем темпе, вторая - очень быстром, токкатном, и третья - в умеренно подвижном. Прокофьев мало заботился об удобстве для исполнителя - виолончель подчас звучала в неудобном высоком регистре, технические приемы были сложными. Не было виолончельной певучести, широты, многое производило впечатление растянутости.
Для первого исполнения Концерта Прокофьев привлек в 1938 году Л. Березовского - виолончелиста из Филармонического оркестра, у котророго почти не было сольных выступлений. Репетитором пригласили С. Рихтера, в ту пору - студента консерватории. Березовский этой музыки не понимал, Рихтеру она тоже не нравилась. Дирижер А. Мелик-Пашаев отнесся к исполнению небрежно. Как вспоминает Рихтер, "провал был полный".
Неудачи начались еще во время подготовки к первому исполнению концерта. Дирижер А. Мелик-Пашаев недооценил трудность партитуры, и на репетиции времени не хватило. Березовский на премьере играл по нотам, но, несмотря на это, часто расходился с оркестром. Выступление было провальным, и критики не оставили от концерта камня на камне.
Ростропович на московской премьере не присутствовал, но ему нравилось повторять рассказанную Рихтером историю о том, как сам Прокофьев оценил выступление. Когда композитор прошел за кулисы, чтобы поблагодарить артистов, Мелик-Пашаев попытался нарушить тягостное молчание: "Ну, Сергей Сергеевич, как ваше мнение?" - поинтересовался он. "Хуже не бывает", - ответил Прокофьев с искренней улыбкой.
Сам Прокофьев винил в провале исполнителей. Мнения критиков разделились, но преобладал опубликованный в печати вывод тогда уже известного виолончелиста С. Кнушевицкого: "Виолончельный концерт - неудачное произведение композитора". С. Прокофьев внес отдельные несущественные коррективы и послал его за рубеж выходцу из России Г. Пятигорскому, который сыграл концерт в 1940 году, тоже без успеха. Больше за концерт никто не брался.
С. Прокофьев
Партитуру Ростропович не нашел, к автору обращаться не решился, выучил концерт по клавиру и включил в программу сольного концерта. В отличие от Березовского или Пятигорского, он был еще и композитором и улавливал незамеченные предыдущими исполнителями формы, мог проследить ход воображения автора, ощущал новизну.
Концерт прозвучал в исполнении М. Ростроповича в январе 1948 года, в его творческом отчете к тридцатилетию Октября. Партию фортепиано исполняла И. Козолупова. Ростроповичу повезло: идеологические гонения, тогда уже коснувшиеся литературы и киноискусства, до музыки еще не дошли. А в феврале 1948 года Прокофьева причислили к формалистам, чья музыка чужда народу.
"В конце концов я раздобыл клавир и смог выучить концерт. Я исполнил его в сопровождении фортепиано в своей сольной программе в Малом зале консерватории 18 января 1948 года. Аккомпанировала мне моя кузина Ирина Козолупова. Разумеется, я мечтал показать Прокофьеву, как хорошо я играю на виолончели, и выучил его концерт как следует. Кто знает - возможно, ему действительно понравится, как я играю?"
Прокофьев присутствовал на выступлении и был приятно удивлен, хотя и здесь не обошлось без накладок, как вспоминает Ростропович: "В те годы во время выступления я никогда не надевал очки, хотя был уже довольно близоруким… Когда я закончил играть, то увидел в задней части зрительного зала лысого мужчину, которого принял за Прокофьева. Он энергично аплодировал, и я то и дело отвешивал поклоны в его сторону. В порыве энтузиазма я сыграл массу вещей на бис, начиная с моей собственной аранжировки "Танца антильских девушек" из "Ромео и Джульетты". После пятого выхода на бис я заглянул в фойе для артистов и уже собирался снова выйти на сцену, когда вдруг увидел самого Прокофьева, в нетерпении стоявшего передо мной. Оказывается, из-за близорукости я перепутал его с моим лысым другом Мотковским, виолончелистом из Большого театра, который сидел в заднем ряду. Прокофьев испытующе посмотрел на меня и спросил: "Молодой человек, сколько раз вы еще собираетесь выходить на бис?"
Вскоре Н. Мясковский привел С. Прокофьева на концерт, в котором М. Ростропович и А. Дедюхин впервые сыграли Сонату Н. Мясковского - друга С. Прокофьева. Играть Сонату Ростроповичу было легко, удобно, и он давал волю своей склонности к импровизационности, поднимал "эмоциональную температуру" музыки. Прокофьев был очень доволен и отметил в своем дневнике: "Отлично играли".
После концерта, поздравляя Ростроповича, Прокофьев пообещал сочинить виолончельную сонату специально для него. Выучив ноты Сонаты, Ростропович отправился к Прокофьеву на Николину гору, где тот жил, чтобы сыграть и поделиться соображениями, возникшими в процессе разучивания.
Потом он рассказывал о своих впечатлениях: "Как только машина въехала в ворота, я увидел идущего навстречу нам Сергея Сергеевича. Он был в малиновом халате, на голове его было полотенце, повязанное в виде восточной чалмы. За ним бежали петухи и куры; видимо, он их только что кормил. "Добрый день, сэр",- сказал шутливо Сергей Сергеевич и, глядя на мое растерянное лицо, добавил: "Извините меня за мой деревенский вид".
… Прокофьев сел за рояль, и мы начали играть. Меня удивило, что он так быстро успел забыть сочиненную им музыку; впечатление было такое, будто он читал с листа. Очевидно, это происходило потому, что в этот период Сергей Сергеевич очень много сочинял новой музыки".
Из воспоминаний Галины Вишневской: "В течение нескольких лет Слава, еще юношей, был дружен и близок с Прокофьевым, который имел на него огромное влияние - и не только как великий композитор, но и как человек. Часто бывая у него в доме, а летом живя вместе с ним на даче на Николиной горе, он увидел для себя в Прокофьеве идеал человека и старался во всем быть похожим на него, даже в мелочах. Прокофьев любил духи - и у Славы появилась эта страсть. Любовь к галстукам - тоже от Сергея Сергеевича. Если ему говорили, что он внешне похож на Прокофьева, это было для него огромным комплиментом. Да и самому Сергею Сергеевичу это нравилось, и он любил обращаться к Славе с вопросом (это у них превратилось как бы в игру):
- Сэр, вы хотите, чтобы я сказал вам гадость?
- Скажите, если вы считаете нужным, - в тон ему отвечал Слава.
- Вы на меня ужасно похожи!
И оба, счастливые, смеялись, как дети".