Асида так и не показалась. Федя ушел, весь день бродил по улицам, надеясь где-нибудь ее случайно встретить.
На следующее утро Федя снова сидел в засаде. Теперь все дни его начинались так… А Асиды все не было и не было.
Аджину о своих переживаниях Федя, понятно, не говорил. Они виделись ежедневно, вместе ходили в горы за сушняком для духана. Благодаря этим прогулкам Федя познакомился с окрестностями, побывал в соседних селениях.
Погруженный в свои думы, Федя не замечал, что его друг все чаще кидает на него хитроватые, веселые взгляды.
Но, как говорится, то, что имеет начало, имеет и свое продолжение.
Однажды, подходя к городу, Федя оказался у болотца, образованного протекавшим здесь ручейком. На берегу сидела Асида. Одетая в пестрое ситцевое платье, она поднималась из травы подобно горному цветку.
Асида пасла буйволенка. Тот уже наелся и стоял с блаженным видом по брюхо в болотной жиже, пережевывая жвачку.
Как долго Федя ждал этой минуты! Сколько раз он рисовал себе эту встречу, сколько мысленно говорил красноречивых слов! Но сейчас, хоть тресни, не знал, как подойти и с чего начать разговор. В памяти не вовремя всплыла фраза: "Кавалер, честь дамы зависит от вашей скромности". Чего-чего, а скромности было предостаточно. Вернее, это была робость, от которой цепенел язык и подгибались колени.
Федя уже решил было повернуть назад, но, на счастье, Асида увидела его. Она ойкнула и прикрыла лицо платком, а лукавые глаза с любопытством смотрели на него. Едва передвигая ноги, Федя подошел и сказал:
- Здравствуй. - Назвать ее по имени у него не хватило смелости.
- Здравствуй, - ответила Асида и приспустила платок. Какой счастливый случай посылала Феде судьба! Но в голову опять лезли какие-то дурацкие слова: "Как счастлив я, мадам, быть сегодня вашим кавалером!" или "О благоуханная роза хорассанских садов!".
Асида оказалась находчивей.
- Садись сюда, - она показала на место рядом.
Он сел, преглупо улыбаясь, по-прежнему не зная, с чего начать разговор. Асида снова пришла на выручку:
- Расскажи, какая Москва?
Федя понемногу приходил в себя. Что ж, на этот раз он был не прочь рассказать про столицу и живописал ее с таким видом, точно вернулся оттуда вчера. При этом он вдохновенно черпал подробности из воспоминаний о родном Смоленске - благо там тоже был кремль, а Москву-реку с успехом заменял Днепр.
Скоро Асиде стало известно, сколь замечательное под Москвой купанье, какое там изобилие рыбы, ягод и грибов.
Асида уже перестала закрываться платком, и Федя во время разговора все чаще поглядывал на ее лицо. Черты его не были совершенны, но кожа золотилась от загара, и румянец на щеках был цвета спелого персика. А когда глаза ее - черные, блестящие - встречались с глазами Феди, у него сладко замирало сердце. Он находил, что Асида просто красавица.
- Какой ты счастливый, - сказала она, когда Федя замолчал, - везде побывал. А я нигде не была, только один раз в Сухум-Кале.
- Ничего, Асида, - Федя решился наконец назвать ее по имени, - у тебя еще все впереди. Здесь тоже неплохо, - добавил он великодушно.
Она повела глазами.
- Хайт! Только горы и море, больше ничего.
- Вырастешь - везде побываешь.
- Я женщина: мое место в поле и у очага. А замуж выйдешь, куда поедешь…
- А ты не выходи, кто тебя заставляет.
- Придется, - промолвила она, трогательно вздохнув. - На моей люльке еще при рождении зарубки сделаны.
В предчувствии недоброго Федя спросил:
- Какие еще зарубки?
Со слов девочки он узнал, что существует так называемое люлечное обручение, когда родители дружественных семей уже при рождении сына и дочери устраивают помолвку и в память об этом делают на люльке зарубки, а в изголовье кладут пулю с зарядом пороха.
- Так что, видишь, я должна подчиниться воле покойного папы, - закончила Асида. Личико ее при этом было озабоченно-важное.
- Варварский обычай! - взорвался Федя.
- Ведь в то время еще не было Советской власти, - простодушно возразила Асида. Федя проглотил комок в горле. Он не заметил, как девочка кинула на него лукавый взгляд из-под длинных ресниц.
- Кто же он? - сдавленным голосом спросил Федя.
- Кезым Маршан… Пока он живет в другом городе, но помнит обо мне, подарки присылает.
В сердце Феди бушевала буря. Живет в другом городе и шлет подарки, видите ли… Аджин говорил, что ей уже пятнадцать лет, по их обычаям замуж пора. Самым лучшим было бы сейчас встать и уйти. Или, по крайней мере, выказать полное равнодушие. Но вместо этого Федя тяжко вздохнул и опустил глаза.
- Ой, смотри! - воскликнула Асида и коснулась его руки. Другой рукой она указывала на буйволенка. На спину животного села птица с ярким оперением и принялась что-то выклевывать из его шерсти. Словно приветствуя ее, буйволенок повернул голову. Такое соседство устраивало, как видно, обоих.
Федя рассмеялся, хотя и думал сейчас о другом. Он согнул руку, и ладонь девочки оказалась в сгибе его локтя. Федя испытывал неведомое до сих пор блаженство.
Некоторое время они сидели молча, поглощенные, казалось, наблюдением, за птицей. Наконец Асида отняла руку и, затенив глаза ладонью, посмотрела на солнце.
- Домой пора…
- Посиди еще, - сказал Федя.
- Нельзя - дед голодный, буйволицу доить надо…
Федя с сожалением поднялся вслед за ней. С таким же сожалением птица вспорхнула со спины буйволенка. Асида погнала его к дому. Федя пошел провожать. Через несколько шагов девочка остановилась:
- Дальше не надо ходить.
- Почему? - спросил Федя. Все шло так хорошо.
- Не надо, - повторила она, - люди увидят - что скажут?
Взглянув на его опечаленную физиономию, она рассмеялась и убежала. Федя проводил ее взглядом, не зная, что думать. Поистине это была необъяснимая страна!
В один из дней, последовавших за этой встречей, Федя сидел на галерее и рассматривал в зеркало свое лицо. Пожалуй, впервые он делал это сознательно. Красив он или нет - этот вопрос с некоторых пор стал интересовать его. В зеркале он видел лобастую голову на крепкой шее. Кожа на лице успела потемнеть от загара, и от этого веснушки стали не так заметны. Федя с удовлетворением отметил этот факт. Нос прямой, но, пожалуй, коротковат, а губы не мешало бы иметь потоньше. Цвет волос, кажется, называется каштановым. С недавних пор Федя решил зачесывать их наверх, но волосы пока еще не привыкли к новой прическе и торчали во все стороны. Бровей почти не видно - так они выгорели на солнце. А глаза? Еще давно кто-то сказал, что глаза у него красивые. Так это или нет? Не то серые, не то голубые, с большими зрачками и длинными ресницами, - пожалуй, и правда, неплохие. Но нравятся ли такие женщинам? А вообще-то лицо как лицо, хотя до красавца Атоса ему далеко…
Уже не первую минуту он невольно прислушивался к странному гулу, доносившемуся с восточной части города. Трам-там! Трам-бам! Больше всего это походило на удары в барабан. Но барабана без оркестра ему еще не доводилось слышать.
Федя сидел и раздумывал об этом, когда с другой стороны донеслись звуки духового оркестра.
Федя схватил картуз и выбежал на улицу.
Мужчины, что были в этот час дома, выходили из калиток и устремлялись в сторону моря, на Приморскую улицу. По ней шла большая толпа горожан. Впереди с оркестром и знаменем ехал отряд конников. Из боковых улочек в процессию вливался народ, присоединялись завсегдатаи духанов и кофеен.
Впереди грянула песня:
С неба полуденного
Жара не подступись,
Конная Буденного
Раскинулась в степи…
Федя зашагал рядом с оркестром.
"Хорошо бы встретить Аджина", - подумал он и не успел оглянуться, как тот оказался рядом.
- Куда все идут? - спросил Федя.
- Митинг будет, говорить будут…
- Митинг? По какому случаю?
- Про голод говорить будут.
Федя начал догадываться. В последнее время все чаще упоминалось Поволжье. Газеты пока были редкостью, и толком мало кто знал, что там происходит.
За пределами города, от дороги полого поднимался безлесный участок горы, издавна служивший местом для народных собраний. У ее подножия рос вековой священный вяз, под сенью которого по обычаю заседал совет старейшин. Сейчас под деревом возвышался сколоченный из досок помост, а между ветвями протянулось кумачовое полотнище. На нем белой краской было написано: "Победили контрреволюцию, победим и голод!"
Колонна, пришедшая с оркестром, разлилась по склону. Прибывали люди и поодиночке. В ожидании начала сидели на камнях, на земле. Многие пришли прямо с полей и стояли, опираясь на мотыги. Между взрослыми крутились дети: гонялись друг за другом, скакали, оседлав палки. Женщин почти не было, и Федя напрасно высматривал в толпе смуглое личико Асиды.
Места ближе к трибуне были уже заняты, но Аджин, усиленно работая локтями и увлекая за собой Федю, пробирался вперед до тех пор, пока какой-то усач не остановил его. Аджин не мог успокоиться и, как боевой конь, приплясывал от нетерпения на месте. Федя слушал и приглядывался ко всему вокруг. И вдруг… Он толкнул приятеля локтем:
- Смотри-ка туда…
Впереди, возле высокой трибуны, примостился на камне тот самый мальчишка-послушник, с которым они познакомились возле монастырской стены. Сейчас он был в мирской одежде, его светлая голова выделялась среди черных шевелюр и папах.
- А еще говорил, что его в город не отпускают, - возмутился Аджин. Они решили не терять монашка из виду.