Она была верным другом и всегда старалась прийти на помощь. В случае чего положись на нее – не подведет. И точно, ни разу не подводила. О себе забывала. И болтливость как рукой снимало. Причем она вправду умела отличить существенное от несущественного. А сколько в ней тепла и преданности, искренней, бескорыстной. Потому Лена и была лучшей Нориной подругой. Что бы там себе ни думал Даг.
И Андерс с Карин тоже. Нора подозревала, что и эти двое от Лены не в восторге. Конечно, оба не говорили ни слова, но ведь это чувствуется, вдобавок они ни разу не предложили пригласить Лену в гости. Все остальные пускай приходят сколько угодно, только не она. Вот почему чаще Нора бывала у Лены, а не наоборот.
И в это воскресенье тоже.
– Ну что, двинем ко мне, да?
Лене очень хотелось, чтобы Нора непременно послушала одну кассету. Этого певца они раньше не слышали. И Нора поехала к ней.
Дома они застали только Ленину бабушку. Остальные разбежались по своим делам, поэтому, увидев девочек, бабушка Инга просияла. У Норы бабушка Лены вызывала живейшую симпатию, им уже доводилось встречаться, хотя довольно давно. Так что поговорить было о чем. Веселым нравом бабушка Инга походила на Лену, тоже обожала поболтать и отличалась неуемным любопытством.
Первым делом она обрушивала на собеседника лавину вопросов. Но когда он пытался ответить, слушала рассеянно, пока, улучив момент, вновь не перехватывала инициативу. А уж если входила в раж, слушать ее было ужасно интересно. Тем более что она во многом хорошо разбиралась. Особенно в том, что происходило здесь, в ее родном городе, где она жила всю жизнь.
– Мы ведь точно не виделись с тех пор, как ты переехала? – сказала она Норе. – Где ты живешь теперь?
Услыхав ответ, бабушка Инга сразу оживилась. Она хорошо знала этот дом. Ее отец служил там консьержем, и родилась она в дворовом флигеле, на нижнем этаже. У них была хорошенькая квартирка из двух комнат, кухни и просторной передней. До сих пор она помнит красивые цветастые обои, от которых перед отъездом оторвала на намять клочок, и после, в школе, он служил книжной закладкой.
Ее отец умер рано. Он был много старше матери, и она толком его не помнит. Вообще-то съехать они должны были сразу после смерти отца, но им разрешили остаться, потому что все очень дорожили мамой. Таких прилежных работниц днем с огнем не сыщешь! Она убирала и стирала во многих домах, чтобы обеспечить себя и дочку. Повсюду ее привечали, чуть ли не дрались между собой, лишь бы залучить ее к себе. Ведь мало того что работящая, она еще и характером была на редкость веселая.
Понятно, помогала она и обитателям переднего дома, того самого, где сейчас живет Нора. И когда убирала там, брала маленькую Ингу с собой, так что ей довелось видеть большинство тамошних квартир.
Наверняка и их квартиру тоже. Хотя в ту пору она была вправду очень мала и, конечно, может кое-что перепутать. В Нориной квартире, кажется, жила молодая женщина с дочкой. И дочка занималась балетом.
Однажды бабушка Инга видела, как она танцует. Это был целый импровизированный спектакль. В непритязательной обстановке, приватно, в комнатах. Девочка в красивой тюлевой юбочке с голубой лентой порхала как мотылек. У бабушки Инги прямо дух захватило от восторга. После их угостили соком и пирожными. Такое вот по-настоящему живое воспоминание детства.
А Нора подумала о старых балетных туфельках, найденных у нее в шкафу. Возможно, они принадлежали той девочке-балерине.
– Как ее звали?
Но бабушка Инга покачала головой. Она всегда плохо запоминала имена. Да и было ей всего-то пять лет, когда они переехали оттуда. Без малого шестьдесят лет миновало. Людей она помнила, а имена нет.
– Ты маму мою спроси! Она каждую семью из этого дома помнит.
– Неужто она жива?
– А то! По-твоему, так непременно умерла? – вставила Лена, которая до сих пор молчала, но тут ее вдруг обуял приступ иронии. И она конечно же права, вопрос дурацкий, хотя гнать волну из-за этого все же незачем.
Бабушка Инга рассмеялась.
– Разумеется, моя мама жива, если хочешь знать. Ей без малого сто лет, но она еще как огурчик, дай Бог каждому. И знает все про дома в том квартале, не сомневайся. Память у нее уникальная.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
На дворе расцветала весна, и настроение у Норы было до странности тревожное. Ее одолевали чувства, каких она раньше никогда не испытывала.
Она находилась как бы в постоянной готовности. В состоянии предельного внимания. К примеру, если она разворачивала газету или журнал, взгляд тотчас упирался в какую-нибудь фотографию или в какие-нибудь слова, казалось таившие в себе некое секретное послание, адресованное именно ей.
Это могло быть что угодно – объявления, простенькие заметки и прочее, – других людей эти слова и фотографии наверняка оставляли совершенно равнодушными, но для нее были преисполнены огромной важности. Если в километрах колонок имелось хотя бы одно слово, будоражившее мир ее мыслей, оно обнаруживалось сразу, едва Нора разворачивала газету. Это слово так и выпирало из буквенных массивов, пылающее, неотступное. Будто написанное огнем.
Ощущения в корне новые, утомительные и одновременно побуждающие к действию. Все словно говорило об одном и том же: неведомо где кто-то ждал. И она должна искать. Искать.
По этой причине Нора пребывала в легкой рассеянности. Андерс и Карин считали, что виновата весна. Как считал Даг, неизвестно, он не говорил. Но с расспросами не приставал, понял, что Норе нужно подумать и самой во всем разобраться.
Особенно сильно действовало на Нору общение с Сесилией. Выразительное личико куклы непрестанно менялось. Все дело конечно же было в освещении. Малейший световой нюанс – и тонкие черты преображались. Но самое главное – кукла помогала Норе думать, а почему – значения не имеет.
Сидя наедине с Сесилией, всматриваясь в ее личико, она словно бы получала ответ на свои вопросы, мысли прояснялись, становилось понятно, что нужно делать.
В "Русских народных сказках" написано, что ей следует спрашивать у куклы совета. Именно это она сейчас и делала, и ведь кукла действительно помогала. Во всяком случае, посидев немножко с Сесилией, она успокаивалась и чувствовала себя защищеннее.
Но вот однажды, когда Нора собралась потолковать с куклой, неожиданно вернулись шаги. Давненько она их не слышала – с тех пор как появилась Сесилия.
Едва Нора открыла нишу, намереваясь достать Сесилию, как из круглой комнаты донесся звук шагов.
Она оглянулась и обнаружила, что забыла закрыть дверь, хотя привыкла теперь держать ее закрытой, чтобы кто-нибудь ненароком не увидел куклу. Поспешно захлопнув нишу, Нора бросилась к двери: надо успеть закрыть ее.
Увы, она опоздала!
Шаги уже здесь. Нора и неведомый гость встретились. Стоят лицом к лицу, по обе стороны порога. Но она никого перед собой не видит, только чувствует присутствие.
Вот здесь, в каком-то полуметре от нее, так близко, что она ощущает колебания воздуха, так близко, что они могли бы дотронуться друг до друга рукой, – здесь стоит кто-то, кого она не видит, кто-то незримый. Раньше Нора всегда находилась к нему спиной. А сейчас они впервые стоят лицом к лицу, она и незримый гость. И она знать не знает, кто это.
Оба стоят и ждут.
Солнце заглядывает в комнату. Спокойный красивый закат. Тишина. Как вдруг из этой тишины слышится металлический звук – на окне тикает будильник. Безнадежно сломанный. Насквозь ржавый.
Всё – будто сон. Реально на какой-то нереальный манер. Солнце в комнате замерло. Все полно ожидания. Только будильник идет себе и идет. Вспять. Она это понимает, хотя и не видит его отсюда.
Время от времени слышно хлопанье крыльев, птицы пролетают мимо окна, а по стенам скользят огромные птицы-тени.
Ой! Внезапно латунные дверки наверху изразцовой печи начинают тихонько отворяться. Нора скорее угадывает, чем видит, волшебство отпускает, она бросается к печи и в последнюю секунду успевает поймать Сесилию, которая вниз головой падает из ниши. Уфф, цела!
Сердце колотится так, что даже больно.
Как вышло, что она так плохо закрыла дверки?
Или…
Нет, сейчас некогда об этом раздумывать, но сперва ей почудилось, будто дверки легонько толкнули изнутри. А потом – будто их осторожно открыли снаружи. Хотя в конце концов она сообразила, что наверняка сама плохо их закрыла, вот они и распахнулись. Она же очень заспешила, услыхав шаги.
Нора прижала к себе Сесилию и замерла. Но в комнате царила тишина. Часы остановились. В дверном проеме никого нет. Незримый гость исчез. Шагов не слышно. С перепугу она и не заметила, когда они пропали.
Только птицы-тени все скользили и скользили по стенам. Интересно, что это за птицы отбрасывают такие большущие тени? – подумала Нора, но не могла их разглядеть. Солнце слепило глаза. Птицы без устали метались за окном, а тени пробегали то здесь, то там, по стенам, по полу, по печным изразцам, даже по ее белой блузке, скользили по рукам, по бледному личику Сесилии.
Не каждый день выпадает стать участником такого диковинного спектакля. Лишь мало-помалу птицы угомонились, солнце зашло.
Не выпуская Сесилии из рук, Нора села за письменный стол. Обняла ладонью куклин затылочек и испытующе всмотрелась в лицо. Посидела немного, подумала, изредка чуточку поворачивая головку Сесилии, чтобы свет падал по-другому. Так они обменивались мыслями. Вели безмолвный разговор.
– Что же, по-твоему, теперь делать?
Она приподняла головку куклы. Рука Сесилии сделала взмах, куда-то показывая. Сперва Нора не придала этому значения. Только слегка улыбнулась – очень уж решительный вид был у Сесилии. Чуть ли не повелевающий.