Всего за 164.9 руб. Купить полную версию
Книга современного писателя Анатолия Алексина - воспоминания о встречах с известными людьми искусства, литературы, кино, политики. Эти воспоминания представляют собой фрагменты писательского блокнота Алексина, новеллы и короткие повести
Содержание:
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ 1
РЕНТГЕН - С голоса 1
ПРОСТИ МЕНЯ, МАМА… - Из блокнота 5
СКВОЗЬ РЕШЕТКУ - Из блокнота 6
ЗАБРОШЕННЫЙ ПАМЯТНИК - С голоса 7
КАК СОЗДАВАЛИСЬ ЛЕГЕНДЫ… - Из блокнота 9
"ФИНИТА ЛЯ КОМЕДИА" - Из блокнота 10
ОТЕЦ И ДЕТИ - С голоса 11
ЗАПОЗДАЛЫЕ ПОКАЯНИЯ - Из блокнота 14
ПОЭТОМ ДОЛЖЕН "ТЫ НЕ БЫТЬ" - Из блокнота 15
ПРО ЕГОРА ГАЙДАРА, ЕГО ОТЦА ТИМУРА - И ЕГО БАБУШКУ ЛИЮ - Из блокнота 35
ВИКТОРИЯ - С голоса 35
ОТЕЛЬ "ЕСЕНИА", НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ СВИДАНИЕ - И ПРОГУЛКИ С КОСЫГИНЫМ - Из блокнота 37
ИСТОРИИ С ВАЗАМИ, САМОЛЕТАМИ И СЛУЧАЙНОСТЬЮ - Из блокнота 39
ТРИУМФЫ И ТРАГЕДИИ - Из блокнота 40
ТРЕТИЙ В ПЯТОМ РЯДУ - С голоса 41
МАРК ШАГАЛ, ПИКАССО, ФЕЛЛИНИ, ЛАНДАУ, - АНДРОНИКОВ, ГАГАРИН… - ЧТО ОБЩЕГО? - Из блокнота 47
НЕЗАБВЕННЫЙ ЛЕВ АБРАМОВИЧ… - Из блокнота 48
ХОЛОСТЯК - Тоже из жизни 49
ПЕРВЫЙ СЕКРЕТАРЬ ГОРКОМА КПСС, ГРЕЙС КЕЛЛИ - И ВЕЛИКИЕ РЕЖИССЕРЫ - Из блокнота 52
ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ - СЕРЫЙ - Из блокнота 54
"А КСТАТИ…" - Из блокнота 54
МЕРТВОЕ МОРЕ - С голоса 55
ДИРИЖЕРСКАЯ ПАЛОЧКА - Из блокнота 57
"УМЕРЕТЬ НА СЦЕНЕ…" - Из блокнота 58
ЛЁВЧИК ШЕЙНИН И ДРУГИЕ… - Из блокнота 58
МОЙ БЛОКНОТ И МОИ ЧИТАТЕЛИ - Из блокнота 59
"ЮНОСТЬ" И МОЯ ЮНОСТЬ - Из блокнота 60
"МАЛЫШ" - Тоже из жизни 61
ДИАЛОГ С ПРЕЗИДЕНТОМ - Из блокнота 63
НЕВОЛЬНИК ЧЕСТИ - Из блокнота 63
НИЗКИЙ ПОКЛОН ВАМ, ЦЕЛИТЕЛИ… - Из блокнота 64
"УЖЕЛЬ ТА САМАЯ ТАТЬЯНА?.." 65
ПРО АЛЕНУ 67
"СМЕШИЛКА" - Из дневника девчонки 68
"ДЬЯВОЛУ СЛУЖИТЬ ИЛИ ПРОРОКУ…" - Из блокнота 72
ЗАПОМНИ ЕГО ЛИЦО… - Из блокнота 78
СОДЕРЖАНИЕ 79
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Едва Лев Николаевич присел на крыльцо своего яснополянского дома, как в щеку ему вонзился комар. Толстой прихлопнул его ладонью, а стоявший рядом толстовец Чертков принялся нудить: "Вот вы, Лев Николаевич, учите нас не противляться злу, не ранить, не убивать… А сами убили живое существо - и на щеке у вас кровь!" Толстой ответил толстовцу:
- Не живите так подробно.
Вспоминаю этот случай, описанный очевидцем, потому что хочу последовать совету гения: не перемалывать вновь и подробно всю свою жизнь, а воссоздать лишь то, что, мне кажется, заслуживает воссоздания.
На художественность в этом случае не замахиваюсь, а хочу именно перелистать прожитое и поведать прежде всего не о своем бытие, а о событиях, которые, думается, воспроизводят важные приметы Времени, о знаменитых людях, которых - по деяниям их - знали весь бывший Советский Союз, вся Россия, а то и весь мир, и с которыми я был, как говорится, лично знаком.
Знаменитые - это отнюдь не всегда замечательные. Известность приносят и свершенное добро и, увы, свершенное зло, если они масштабны. А иногда в действиях знаменитостей непостижимо перемешаны свет и тень, теоретическое стремление к возвышенным целям и безнравственная неразборчивость в средствах. Пусть факты и люди предстанут такими, какими я их увидел. Зрение мое кому-то может показаться не вполне точным, даже искаженным. Что ж, на снайперство я тоже не претендую. Но постараюсь быть справедливым…
Перелистывая годы, я не буду верен законам последовательности, хронологии, а буду подчиняться, что поделаешь, своеволию памяти.
Но все это - ро мои личные воспоминания… Они являют собой лишь страницы писательского блокнота, который предпочитает язык фактов, конкретности - пусть суховатый, но зато не отвлекающий от сути реальных событий, личностей, встреч.
Однако блокнотные страницы перемежаются новеллами и короткими повестями. Это тоже главы воспоминаний, но чаще они принадлежат как бы не мне, а тем, от чьего имени ведется повествование… Можно сказать, что они записаны мною "с голоса" чужих исповедей. Но и когда новеллы звучат "от третьего лица" - это все равно исповеди, это "тоже из жизни". Все сюжеты, даже самые невообразимые, загадочно соединившие в себе страшное и смешное, рождены реальностью, которая столь часто фантастичнее самой изощренной фантастики. Не случайно книга открывается новеллой "Рентген": я пытаюсь высветить те недуги, те потрясения, горестные и счастливые, те ошеломившие меня высокие и низменные своеобразности характеров, поступков, с которыми свела жизнь. Нет, пожалуй, точнее сказать иначе: в своих новеллах и повестях я пытаюсь помочь самим читателям с рентгеновской пристальностью вглядеться во все это…
Надеюсь, не покажется нескромностью то, что я, в связи с вышесказанным, процитирую слова писателя и бесстрашного воителя за права людские Льва Разгона: "Анатолий Алексин, как правило, воздерживается от тяжко-окончательной оценки даже тех, кому после его детального нравственного исследования можно было бы поставить диагноз: злокачественно, неизлечимо. Писатель предоставляет право ставить моральные диагнозы читателям, потому что полностью доверяет их умению не только отличать добро от зла, но и устанавливать "степень виновности".
Новеллам и повестям, логично, мне думается, соседствующим с блокнотными записями, я здесь даю те имена, те названия, кои возникали не позже, не потом, а когда я внимал исповедям собеседников. Иные не совпадут с названиями в моих сборниках рассказов и повестей. К тому же, для этого издания я некоторые главы воспоминаний доработал и дополнил.
"Я встретил вас - и все былое…" Тютчевская строка звучит для меня эпиграфом к этим воспоминаниям. "Я встретил вас…" - обращаюсь я к дням и годам.
Былое, ожившее в сердце и памяти, - это и есть моя книга.
РЕНТГЕН
С голоса
Когда-то, в озорном детстве я упала и расшибла коленку. "До свадьбы заживет", - успокоила меня мама. Но предсказание не сбылось… Коленка затаила обиду - и через тридцать лет (когда свадьба давно уж стала воспоминанием!) она неожиданно и злокачественно воспалилась. И решила покинуть меня… вместе со всей ногой.
"Придется ампутировать!" - радуясь отсутствию разногласий, заявил врачебный консилиум.
Я навзрыд захлебнулась кашлем.
- С вами это часто случается? - осведомился глава консилиума.
- Что? - сквозь кашель пробилась я.
- Вот это…
Он как бы указал пальцем на мой кашель.
- В последнее время… часто, - прорывалась я сквозь удушье.
- Что вы называете последним временем?
- Примерно полгода. И без видимой причины.
- Если причина невидима, надо сделать рентген.
Рентгена страшатся… И того, который высвечивает физические недуги, и того, что обнажает заболевания характеров, людских отношений. Но если второй, психологический, рентген, думала я, условен и с ним можно спорить, то первый, медицинский, неопровержим и потому, случается, беспощаден. Он устанавливает диагноз, либо подтверждая опасения, либо их отвергая. Но людям-то свойственно предполагать худшее. Поэтому просвечивать свой организм они отправляются, как на экзамен, исход которого от них не зависит.
У меня рентген обнаружил как раз то, что считается самым страшным: метастазы в легких. Разбитая в детстве коленка решила покинуть меня не только вместе с ногой, но и вместе со всей моей жизнью.
По отношению к себе самой я слыла фаталисткой: чему быть, того не обойдешь и не объедешь даже на самой изворотливой "иномарке" (в заграничное у нас искони верят больше и трепетней, чем в свое). Советуя "перепроверить" отечественный рентгенокабинет, в котором было установлено трагичное будущее, мои мужчины - муж и оба сына - настаивали:
- Просветись на новейшем японском оборудовании. Проверься на современнейшей немецкой аппаратуре…
Словно более современное оборудование обеспечивает более обнадеживающие диагнозы! Я была убеждена, что родной рентген по-родственному сказал мне правду: какие секреты от близких?
Ранее отечественные врачи также по-родственному упреждали, что никотин - это яд, способный убить лошадь. Но я относила эту опасность исключительно к лошадям. И бесстрашно насыщалась ядом, столь опасным для них.