Всего за 389 руб. Купить полную версию
Он явно считал себя красавцем и находил в своей фигуре что-то общее с Наполеоном. Бальзак присмотрелся: фрак на нем серый, руку важно держит за жилетом, булавочка шейного платка - с Наполеоном, перстень - с Наполеоном, табакерка на столе - с Наполеоном.
- Что же не то? - осмелился переспросить "Наполеона" Бальзак.
- Ну, постарайтесь придумать что-нибудь розово-черное, но, как бы это получше выразиться… пожелтее, что ли. Да, именно пожелтее! Ну, вы меня понимаете?
Бальзак так и не понял, что этот тип имел в виду, но на всякий случай согласно кивнул головой. В карманах было пусто, а времени на дальнейшие попытки больше не оставалось.
* * *
15 ноября 1820 года родители Бальзака объявили, что с 1 января следующего года они отказываются оплачивать мансарду на улице Ледигьер. Все! Надо было возвращаться в Вильпаризи. Конец сочинительству! Здравствуй, обывательское прозябание! Здравствуй, солидная и благопристойная (с точки зрения родителей) служба!
Об отчаянии Бальзака и о том, что вдруг произошло потом, С. Цвейг рассказывает следующее:
"Самому зарабатывать, обрести свободу, независимость - именно за это и сражался Бальзак с яростью отчаяния, сражался не на жизнь, а на смерть. Именно ради этого он и гнул спину в годы своего добровольного отшельничества на улице Ледигьер. Он экономил на всем, на чем только мог, он голодал, не щадил себя, писал до полного изнеможения, влачил поистине жалкое существование. И все напрасно! Если никакое чудо не спасет его в последнюю минуту, он вынужден будет снова поступить на опостылевшую службу.
Именно в подобные мгновения трагической безысходности и отчаяния искуситель, как повелось в легендах, предстает перед отчаявшимся, дабы купить у него душу. Искуситель в данном конкретном случае совсем не похож на дьявола - он воплотился в образе обаятельного и вежливого молодого человека, на нем отлично скроенные панталоны и ослепительное белье, и, конечно, он пришел вовсе не по Бальзакову душу, он хочет купить только его творческую энергию".
Они познакомились то ли у какого-то издателя, которому Бальзак предлагал свои романы, то ли в библиотеке. Помимо приятной внешности, этот искуситель обладал еще и весьма благозвучной фамилией - его звали Огюст Лепуатвен, но он именовал себя Ле Пуатвен де Легревилль. Он был на восемь лет старше Бальзака и от отца - довольно популярного актера - унаследовал потрясающую расторопность. Недостаток литературного таланта он компенсировал тончайшим знанием капризов света. Каким-то чудом ему удалось найти издателя для своего романа "Два Гектора, или Две бретонские семьи". Но роман этот еще предстояло написать, а издатель уже заплатил ему за работу приличный аванс и теперь ждал от него шедевра размером аж в два тома.
Должно быть, Бальзак пожаловался новоявленному другу на невезение с собственными книгами, и де Легревилль объяснил ему, что истинная причина этого невезения заключается в избытке писательской гордости.
- Не думаете же вы, в самом деле, что книги служат распространению просвещения и развитию вкуса у публики? - рассмеялся он.
- Вообще-то, я именно так всегда и думал, - ответил Бальзак.
- Заблуждение, типичное заблуждение! Я не раз размышлял об этом, и вот к чему я пришел: книги имеют разную ценность для человека, смотря по тому, пользуется ли ими низменная душа или душа возвышенная. Общепринятые или так называемые популярные книги - это всегда зловонные книги. Запах маленьких людей переносится на них, ведь там, где толпа ест и пьет, там обыкновенно воняет. Так стоит ли терзаться муками совести ради какого-то одного-единственного романа? Ведь роман можно набросать и без особых усилий. Нужно только придумать или, на худой конец, найти где-нибудь сюжет, например какую-нибудь историческую штуковину, на которую издатели теперь особенно падки.
- Но ведь роман еще нужно написать, - возразил ему Бальзак.
- Подумаешь, всего каких-то несколько сот страниц! - воскликнул де Легревилль. - Кстати, проще всего это делать вдвоем! У меня как раз есть издатель. Если вы не против, мы могли бы сочинить этот роман вместе. И следующий тоже. А еще лучше - давайте набросаем вместе какую-нибудь дурацкую фабулу, а уж напишете вы все сами. Я же возьму на себя посредничество.
Бальзак не знал, что и ответить.
- Итак, заметано, - ударил его по плечу де Легревилль, - будем работать компаньонами на паритетных началах!
С. Цвейг - известный писатель - по этому поводу восклицает:
"Какое унизительное предложение! Стряпать бульварные романы точно установленного объема и к точно указанному сроку, да притом еще с абсолютно лишенным щепетильности, явно беззастенчивым партнером - это ли грезилось только вчера "новому Софоклу"?"
В принципе, со С. Цвейгом нельзя не согласиться. Наплевать на свой талант, на свою мечту, и все это ради нескольких сотен франков! Разве не мечтал Бальзак еще вчера обессмертить свое имя? Совесть художника - вот что пытался выкупить у него проклятый искуситель за свои презренные деньги. Но у молодого человека не было иного выбора. Возвращаться в Вильпаризи было категорически нельзя. Это значило бы признать свое полное поражение. Если он сделает это, так ничего и не заработав, родители никогда не предоставят ему новой возможности проявить себя. И это будет катастрофа! Нет, никогда! Лучше самому вертеть свой жернов (пусть пока и не тот, о котором он мечтал), чем всю оставшуюся жизнь надрываться на чужой мельнице. Итак, Бальзак принял решение.
А. Моруа - тоже очень известный писатель - пытается оправдать Бальзака:
"Для молодого Бальзака, который высоко занесся в своих честолюбивых мечтах, подобное занятие было шагом назад, но какой молодой человек, сидевший без гроша, мог отказаться от предложений, суливших верный заработок?"
В подготовке следующего романа, названного "Шарль Пуантель, или Незаконнорожденный кузен", Бальзак уже принимал участие в качестве негласного автора текста. За дальнейшую же судьбу "произведения" полностью отвечал де Легревилль. Для себя компаньоны выбрали два весьма странных псевдонима - некое подобие фабричной марки: "де Вьеллергле" и "лорд Р’Оон".
Итак, Бальзак продал свой талант, свое литературное честолюбие, свое имя. Парадоксально, но факт: чтобы остаться свободным, он вынужден был стать литературным "негром", безымянным рабом, пишущим исключительно за деньги.
Временно он переехал в Вильпаризи и поселился в прежней комнате своей сестры Лоры, опустевшей после ее замужества. Но он твердо решил, во что бы то ни стало и как можно скорее, добиться возможности снять на собственные деньги свою собственную квартиру.
Он трудился дни и ночи напролет, поскольку недостатка в заказах теперь у него не было, благодаря стараниям неутомимого проныры де Легревилля.
С. Цвейг констатирует:
"Родители-буржуа с удовлетворением наблюдают за этим неожиданным превращением. С тех пор как они увидели первые контракты - восемьсот франков за труды дебютанта, а затем быстрый взлет до двух тысяч франков на кампанию, - они находят занятие Оноре уж не столь абсурдным. Быть может, этот шалопай станет, наконец, на ноги и не будет вечно сидеть у них на шее? Отца радует, прежде всего, то обстоятельство, что его первенец, по-видимому, отказался от мысли стать великим писателем и, комбинируя всяческие псевдонимы, не опозорит теперь доброго буржуазного имени Бальзаков".
- Еще есть время, - потирал руки Бальзак-отец, - и я надеюсь, что из мальчика выйдет толк.
Мать и сестры играли у писателя роли критикесс и помощниц.
Надо отдать должное Бальзаку, он работал как каторжный. Двадцать, тридцать, сорок страниц, целая глава в день - это была его средняя норма. И что интересно, чем больше он начал зарабатывать, тем ему больше хотелось заработать. С. Цвейг характеризует это так:
"Он пишет так, словно бежит из острога, задыхаясь, с разрывающимися легкими, только бы не возвращаться в постылую семейную неволю. Он трудится с таким дьявольским неистовством, что приводит в испуг даже свою мать".
В то время, когда Бальзак работал на Лепуатвена, у того на побегушках состоял десяток молодых людей, к которым он обращался не иначе как "болваны". Он наспех обучил их кое-каким приемам написания романов, выработанным им самим и отвечавшим, как он считал, духу времени. Он любил повторять:
- Только факты, никаких подробностей. Необходимо сразу вызвать интерес. Что же касается стиля, то на него никто не обращает внимания. Что же касается каких-то мыслей или идей, то их вообще быть не должно. Это перегружает читателя, развивает в нем комплекс неполноценности. И не нужно, пожалуйста, никаких точных дат, фамилий, местного колорита - это все лишнее.
Бальзак ни на что не обращал внимания, все его силы - и душевные, и физические - были брошены в эту фабрику по производству романов. День - и чернильница пуста, неделя - и роман почти готов. Его работоспособность в это время перешла в некую одержимость, не ведающую усталости и сомнений, и это навсегда останется с ним, повергая в изумление всех его сотоварищей по ремеслу.
Лепуатвен обладал исключительным коммерческим чутьем, и недостатка в заказах не было. Подобная работа поначалу даже забавляла Бальзака, который считал то, что он вынужден был делать, определенным трюкачеством. Шесть романов в год - невелика проблема!
Отлично понимая его, А. Труайя пишет: