- Не может, - Макс вертел натруску в руках. - Бумага в наших местах появилась всего пол тысячелетия назад. И порох тоже чуть раньше.
- Макс, ну открывай же! - не выдержала Саша.
- Её не открывать, а вскрывать надо, - Макс залез под болтающуюся майку и достал "соболь". - Вообще-то жалко. она вон с рисунками какими-то…. Вскрытие показало - пациент умер после вскрытия… - он вздохнул и решительно, но осторожно распорол истонченный временем бок натруски - по спаянному шву, а не как-нибудь. Трое остальных друзей подошли вплотную и в полной тишине наблюдали, как Макс аккуратно разворачивает металл, поддававшийся его пальцам, как жесть. Там, где осыпалась ржавчина, становились видны рисунки: сплетение трав и листьев, превращавшиеся то в фигуру стремительно мчавшегося оленя с загнутыми за спину рогами, то в тигриную морду…
- Клад, - выдохнул Юрка. - точняк карта клада…
- Это не бумага, - без особой опаски Макс достал рулончик серого цвета с лохматыми краями. - Это ткань, почти целая….
- Разворачивай! - не хуже Юрки не выдержал, завопил Федька. - Ну не тормози же!
- Все равно надо осторожно… - поучительно возразил Макс, разворачивая на верстаке кусок ткани размером примерно А4, покрыты неровными строчками вычурных букв, написанных почти без разделения на слова. Сунувшийся было с воплям: "Клад!" Юрка отстранился и недовольно буркнул:
- Ничего не понятно… Что же теперь делать?
- Теперь надо идти ко мне домой, - решительно сказал Макс, - и включать программу "Кириллица". И через пол часа мы будем знать точно, что тут написано.
- Ну так пошли! - завибрировал Юрка, но Федька придержал его;
- Тащи свою шторку, - строго сказал он, - нечего ей на наших веревках болтаться.
* * *
В те дни, когда дружба четырёх ребят стала свершившимся фактом, они предприняли смелую попытки подружить своих родителей. К сожалению, это начинание провалилось, и причиной, как определил Макс, было "социальное неравенство, которого мы не ощущаем в силу возраста".
Гриднев-старший, в прошлом офицер, а ныне дальнобойщик, не любил ментов и предпринимателей-перекупщиков, а пьющих людей сторонился.
Ковалык-старшая, предприниматель-перекупщик, ненавидела пьющих мужчин, опасалась милиции и не знала, как себя вести с "простыми женщинами".
Капитан Климова считала, что пить и иметь детей - аморально, подозревала всех предпринимателей в противоправной деятельности, а мужчин вообще считала сволочами.
Сусанин-старший недолюбливал трезвенников, терпеть не мог предпринимателей и сторонился ментов. Его жена просто считала просто местными людьми тех, у кого меньше трех детей и кто не имеет огорода минимум пять соток.
Короче говоря, дружба домами и семьями провалилась. Но знакомство все-таки состоялось, и одним из его результатов было то, что все четверо наших героев без каких-либо осложнений могли бывать дома у своих друзей. Предпочитали они, впрочем, проводить время в штабе или еще где-то - может быть по тому, что в глубине души все-таки понимали: уж очень разные у них дома и семьи…
…Полутороэтажный (внизу гараж и кладовки) дом Ковалык стоял за декоративным забором и выделялся среди соседних жилищ современным внешним видом. Охраны при доме мать Макса не держала, поэтому дом встретил всех четверых полной тишиной. Федька часто спрашивал себя, каково тут Максу в одиночестве? Их с отцом дом, доставшийся по наследству от отцовских родителей, тоже был немаленьким, но никогда не производил впечатления чистого, ухоженного и стерильного склепа. Федька думал об этом смутно и неясно, но где-то догадывался: Макс не очень-то счастлив дама. Нет, мать его, конечно, любила. Ни в чем не отказывала (настолько ни в чем не отказывала, что оставалось удивляться, как Макс сохранились скромные запросы и не превратился в избалованного и высокомерного мерзавчика) - но… Федька по многу месяцев не видел своего отца, но никогда не ощущал себя одиноким. А Макс со своей матерью жили словно бы через прозрачную стеночку, невидимую и… и непробиваемую.
Однако сейчас мощный компьютер Макса был очень кстати. Вооружившись банками с лимонадом (колы, фанты, и пепси в своей компании среди ЮКов, Федька настрого запретил под угрозой кулачной расправы), все расселись вокруг навороченного стола и почтительно наблюдали, как Максим, включив аппаратуру, размещает на сканере тканевый лоскут. По черному экрану мельтешили золотые вычурные буквы старинного алфавита, то группируясь в слова, то рассыпаясь - работала программа "Кириллица".
- Домотканый лен, - сказал Макс, не поворачиваясь - его плечи под майкой были подняты и окаменели, выражая крайнее напряжение, - возраст больше полутысячи лет… Вот это находка, ребята!
- А что было пол тысячи лет назад? - тихонько спросила Саша, толкнув локтем Федьку. Тот задумался, потом ответил:
- Смутное время… Безвластье всякое, поляки, шведы, бандиты.
- Короче, как сейчас, - подвела итог Саша. - Это я вспомнила. Потом пришли Пожарский и Минин и спасли Россию. Тогда еще первого Романова на престол посадили.
- Есть, - Макс расслабился и нажал "печать". Принтер под столом щелкнул, загудел, из щели один за другим несколько листков с распечатанным текстом. - Вот. Программа буквы перевела, а всякие там обороты, словечки - не все, так что вникайте… Читать?
- Нет, в туалет с ними сходить! - взвился Юрка, сминая пустуют лимонадную банку жестом супермена, завязывающего узлом рельс.
- Это успеется, - непрошибаемо ответил Макс. - Слушайте и не перебивайте… - он кашлянул и начал читать…
…Пишу я, раб Божий Кузьма, в лето 7120-е. великим поспешением пишу, кровью своей вместо чернил-то - смерть чую неминучую, а обсказать надо… С жизнью оставаться нет охоты, хоть волком вой. И горько мне, что не довел я до конца дела великого, важного, что на мне одном осталось.
Было нас десяток и еще пять стрельцов городовой сотни с сотником нашим Никифором Бучиным. и везли мы, грешные, воронинскими чащобами казну, людишкам местным, охотникам до поселянам, сборную по зову Кузьмы Минича Сухорука на отражение ляцкой напасти, везли в Рязань-город. Велика казна, я столь грошей за всю жизнь и умыслить не мог, а нас мало. И ехали с великим бережением и с молитвою, потому слышно: ватага лисовичков по нашим местам рыщет, аки воли след вьют, ходят, может, казну нашу прослышали. Так правдой и оказалось. Третий ден пути лесной дорогой налезли на нас ляхи куда боле сотни. И товарищи мои смертный бой приняли, а меня, несчасливца, Никифор Бучин отринул от честной смерти и послал в ухорон с казной. не хотел я уходить, да сотник приказом приказал. Ехал я и слезами плакал, стыда не боясь, что неволей братьев покинул. А по вечеру был я в обрат и видел их порубленых смертно, и лисовички над их телами ругались, раздев, и мертвых за ноги к деревам прибили, а коих взяли под ранами, числом трое, у тех на грудях костры жгли и свинец расплавленный во рты лили, казны домогаясь. И их я тако же видел, нагих, изувеченных, и неприбранных обычаем. И дядьку Никифора видел поколотого, и внове плакал, а опосля пошел лесом один - с подводой, лошадью, да казной.
А шел я, раб Божий Кузьма, лесом два десятка ден, да еще ден сверх, великим опасением, шел, где один диекий зверь ходит. И ел ежа, и змею ел, и всяку нечистую ядь, что православному есть невелено, ел по тяжкому голоду, и без сна вовсе измучался - темным временем лежу под подводою, с пищали руки не снимаю; сучок в лесу вздрягнет - а мне чудится, убогому: подбираются недобрые люди. А от тех воровских ляцских людей были мне докука и опасение, так что и вздохнуть немочно иным временем. Пуще смерти страх был - сгину, и сгинет со мной казна немалая, что людьми нашими на доброе дело по грошику собрана. Еду лесом, а сам-то молюсь: дай, Господи, сгинуть, а то ведь встану на том свете перед товарищами полегшими, будут они мне в глаза плевать, а я утереться не осмелюсь, раз не сберегу богатства для дела нашего… А беси-то так и вьются вкруг, так в ухо шепчут: бросай путь, заворачивай куда-нито, с той казной проживешь боярином, безбедно,
сыто да в роскоши! Сплюну им в харю за плечо, перекрещусь, да и дале еду.