* * *
Федька любил бывать в областном центре. Не из-за покупок, которые тут можно было сделать - ему нравилось наблюдать за людьми и представлять себе, как они живут. Мальчишку зачаровывала и волновала мысль, что у всех виденных им есть какая-то своя жизнь, отличная от других. Секунда - промелькнуло лицо немолодого мужчины за рулем "жигулей" шестой модели. Больше его Федька никогда не увидит, а мужчина Федьку и вообще не заметил… но где-то этот мужчина будет продолжать жить, что-то делать… Объяснить свои чувства лучше Федька не мог.
Но сейчас, если честно, Федька думал об этом мельком. Все еще провожая рассеянным взглядом "шестерку", он незаметно для себя переключился на другое - и вздрогнул, когда отец, открыв багажник, "нивы", загрузил в него солидный и явно тяжелый сверток. Через пару секунд Гриднев-старший занял место за рулем и побарабанил по нему пальцами. Лицо его было хмурым и задумчивым.
Федька перебрался на заднее сиденье и, перегнувшись через спинку, откинул, вжикнув молнией, край свертка. Его глазам предстало три "сайги-410 - с примкнутыми девятизарядными магазинами и сложенным над пистолетными рукоятками прикладами из темно-коричневой зернистой пластмассы. Отец молчал, и мальчишка, так же молча застегнув молнию, вернулся на свое место.
- Поедем домой, или хочешь куда-нибудь заглянуть? - нарушил молчание мужчина.
Федька потянулся, закинул руки за голову и, не глядя на отца, спросил:
- Па, ведь то, что мы делаем… это незаконно?
- Это уголовное преступление по нескольким статьям, - Николай Андреевич смотрел в лобовое стекло. - Если у нас ничего не получится, то вас ждет колония, откуда вы выйдете уже совершеннолетними… существами, а меня - тюрьма, откуда я не выйду вообще. Вовлечение несовершеннолетних в бандформирования… - отец посмотрел на сына внимательно и спокойно: - Еще не поздно отказаться, сынок. Одно слово - и мы даем откат. Ничего стыдного в том, что ты боишься, нет.
- Я не боюсь, - без малейшего гонора ответил Федька, постукивая пятками кроссовок в пол машины. - Правда не боюсь, па. Я просто хочу понять! - он сел прямо, стиснул пальцы на колене и посмотрел на отца больными глазами, в которых были гордость и вызов. - Я хочу понять, па! Ведь мы тоже не делаем ничего плохого, ничего - наоборот! Так почему же нам приходится… вот так, как будто партизанам на оккупированной территории?! Почему нам все мешают - власти, милиция, все, кто должен по-мо-гать?! Почему?!
На этот раз Гриднев-старший ответил не сразу. Далеко не сразу. Федька терпеливо ждал, не сводя глаз с отца. А тот молчал, молчал и постукивал пальцами по рулевому колесу, и смотрел никуда… Потом спросил:
- Помнишь, два года назад я купил тебе кассеты с пьесой по "Властелину Колец"?
- Помню, - удивленно бросил на отца взгляд Федька и поморщился: - Мне не понравилось. Издевательство какое-то, все с этими дурацкими акцентами говорят… А при чем тут это?
- А при том. Глупо или нет, а там есть в одной песне такие слова… - Гриднев старший кашлянул и прочитал: - Когда вместо солнца надвинется тьма,
Но рад этой тьме человек -
Так это не спятили люди с ума -
И вряд ли природа свихнулась сама -
Так вот он, спятивший век… Такое время, Федь. Черное с серым, серое с черным.
- Но люди-то… - начал Федька, и отец перебил его:
- Люди? Люди, сын, существа сложные. В них столько всего намешано… И каждый хочет жить хорошо и… и просто. Без хлопот, успеха без труда и все такое. Большой Ха и такие, как он, они ведь ни с потолка соскочили. и не из-за границы их прислали, хоть и приятно было бы так думать. Они на наших грядках выросли. И удобрялись тоже здесь… Кто-то жилы рвал, служил Родине - а кто-то бочком пристроился, да и посмеивался… Вообще, Федь, все беды человечества от трех вещей. От трусости. От лени. От сытости. И - ВСЕ. Больше никаких причин нет. Ни мафии, ни терроризма, ни взяточничества. Трусость. Лень. Сытость. Большой Ха и К этим очень умело пользуются.
- А нам что делать? - тихо спросил Федька, взяв себя за плечи. - Ну что нам делать?
- А вот это человек во все времена решает сам, - ответил отец спокойно. - Этого у него отнять нельзя. Просто большинство не имеют мужества решить, а потом разводят руками: обстоятельства, мол… Можно смириться. Можно бороться… - он обнял сына за плечо: - Так как?
- А тебе за нас не страшно? - не ответил Федька и, помедлив, привалился к отцу виском. - Другие за своих сыновей и дочерей трясутся, а ты - нате оружие, идите, добывайте правду…
- Страшно, - сказал Николай Андреевич. - Только ведь это не причина… Да, вы дети. Если бы мне лет тридцать назад кто-то сказал, что такое может быть, я бы решил, что это здорово, но невозможно. Но жизнь изменилась. Вас, детей - не обиделся? - должны защищать взрослые. Точнее… ваш возраст сам по себе должен быть защитой. Но "надвинулась тьма", сынок - и раз ваши годы больше не останавливают руки убийц, насильников, подонков, значит, вы должны уметь защищать себя и своих друзей сами. Любыми средствами, до последнего - и очень умно и хитро, помня: виновным в случае чего вы и окажетесь. Просто по тому, что задевший тебя будет лежать, а ты - стоять над ним. Это в глазах наших властей уже доказательство вины. То есть, ты прав - это партизанская война, самая настоящая. И там, - он поднял палец в потолок "нивы" у нас союзников нет. - Там трусость. Лень. Сытость. Поэтому мне вместо того, чтобы просто пойти в милицию и потребовать арестовать вора и
бандита, приходится покупать моему сыну ружьё и думать, как замаскировать ваши действия, чтобы на нас не пало подозрение в преступлении. Поэтому мать твоей Саши… не хмурься!.. сидит не на Петровке, а в нашем захолустье - даже в области не смогла удержаться. Поэтому твой Женька сделал то, что в моем детстве ни одному пацану просто не пришло бы в голову - ради денег предал друзей.
- Он не виноват, - сердито сказал Федька. Отец кивнул:
- Я его не виню, я просто говорю, что было… А трястись за своих детей? Да, это сейчас распространено. Только ни от чего это не спасет. Знаешь, у Киплинга есть "Эпитафия трусу, погибшему при бомбежке Лондона":
Побегал от повестки я немало,
Но с воздуха она меня достала.
Федька негромко засмеялся и сказал с улыбкой, но серьезно:
- Ну тогда что ж… Мы будем драться. В конце концов, на своей земле живем, не на чужой… А вот интересно - три "сайги" стоят тысяч тридцать, а у меня было только двадцать пять…
- Я сделал вложение в будущее, - важно заявил Гриднев-старший. - В вас. Дети ведь - наше будущее, так? И не такое уж печальное, как я погляжу на вас, - он толкнул сына в бок и сказал: - Может быть, все еще будет неплохо? В конце концов, с нами господа Фостер, Бреннеке и МакЭлвин!
ГЛАВА 4
Мы летим над Уругваем…
- А-а-а-а!!! - взревел Макс, цепляясь обеими руками за тоненькие, хлипкие поручни из дюралевых трубок, отделявших его от бездны.
- О-о-о!!! - бодро поддержал его Маршал с заднего сиденья. Вопль Сергея Степановича был едва различим, его отшвырнуло назад потоком рванувшегося навстречу воздуха, но Макс отчетливо отличил в нем восторг, которого сам не ощущал - бывший командующий ВВС веселился во всю.
- Сергей Степанович, па-да-ееееееем!!! - завопил Макс, пытаясь закрыть глаза, но от страха только шире распахивая их за толстыми стеклами очков. В ответ безумный летчик заорал сзади:
Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц -
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ!..
- Здорово, а?!
- Ааг… га… - Макс с облегчением перевел дух, видя, как верхушки деревьев, накренившись, вбок и влево - Маршал выровнял полёт. - Очень… - он поправил на шее висевшую на широком ремне камеру с телевиком и прислушался к своим ощущениям: штаны были сухие. Уже хорошо.
Слегка покачиваясь в воздушных потоках, легонький двухместный мотоплан летел над зелеными покрывалами Баклашовских лесов, тут и там прорезанными синими строчками речушек и продырявленными пятнышками лесных озер. Макс согласился на полет со скрипом - он из всех троих, включая Сашу, оказался самым легким. Не признаваться же было, что он боится высоты до икоты?!
Маршал, может быть, и был контуженым оригиналом, но свое дело знал. Они держались в воздухе уже почти два часа - больше планируя для неуловимых для Макса воздушных течениях с выключенным мотором, чем передвигаясь на нем. К высоко подтянутому левому колену Макса был притянут планшет с картой - точнее, копией копии - с которой он сверялся, по временам щелкая аппаратом. Они взлетели с загородного заброшенного поля, куда их доставил на "камазе" отец Федьки - чтобы не привлекать лишнего внимания.
Вообще лететь было интересно. Высота пугала, но Макс кое-как пообвыкся и временами начисто забывал и о страхе высоты и даже о своем деле. Мотоплан соскальзывал к верхушкам деревьев и плыл над ними - удирали серые белки, взлетели очумелые птицы, спасаясь от невиданного хищника… Или Маршал снижал аппарат прямо к воде лесной речки - опрометью бросался в чащу ничего не подозревавший олень, вода текла серой лентой прямо под ногами. Однажды мелькнула деревня - она не была обозначена на современной карте, и Макс понял, почему, когда Маршал снизился: деревня была пуста, по центральной улице, заросшей травами, трусил целый кабаний выводок. В другом месте - ближе к одной из немногочисленных дорог, пересекавших кое-где леса, возле пруда - мотоплан долго провожала воплями и неистовым размахиваньем рук компания туристов разного возраста и пола.