Всего за 184.9 руб. Купить полную версию
По свидетельству некоторых источников, Император Николай во время беседы 8 сентября 1826 г. предъявил Пушкину этот фрагмент, спросив, он ли его написал, на что Пушкин дал соответствующие разъяснения. Кто озаглавил этот фрагмент "На 14 декабря" и кто занимался его распространением, Пушкин не знал.
В действительности ли Пушкина спрашивал об этом сам Царь, как утверждает Ф. Ф. Вигель, или дело ограничилось допросами в следственной комиссии, мы точно не знаем. Но важно, что в конце концов Пушкина признали к этому делу непричастным, а такое решение без ведома Царя едва ли могло состояться.
Не успела завершиться история с фрагментом из "Андрея Шенье", как над Пушкиным нависла новая угроза:
Снова тучи надо мною
Собралися в вышине…
(III, 116)
Весной 1828 г. дворовые люди отставного штабс-капитана Митькова пожаловались Санкт-Петербургскому митрополиту, что их барин читает вслух богохульное "развратное сочинение". Таковым оказалась "Гавриилиада", написанная Пушкиным в порядке насмешки над Марией Эйхфельдт еще в 1821 г. в Кишиневе. Была создана специальная комиссия во главе с графом П. А. Толстым. Допросили Пушкина, который категорически отрицал свое авторство. Не то чтобы поэт боялся наказания – оно в принципе не могло быть строгим, – но ему было крайне неловко перед Царем, которому он обещал не сочинять и не распространять ничего подобного. И что же? Царь свои обещания выполнял, а он, Пушкин, вроде бы оказывался человеком без чести и совести.
Донесение о ходе расследования было направлено Императору, который находился тогда в действующей армии на Балканах. Николай I, к тому времени уже прекрасно понявший характер Пушкина, справедливо рассудил, что единственный способ заставить Пушкина сказать правду – это обратиться к его чести. "…Зная лично Пушкина, я его слову верю, – писал Николай графу Толстому с тем, чтобы это прочитали Пушкину. – Но желаю, чтобы он мог Правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем".
Император не ошибся. Пушкин не счел возможным дальнейшее запирательство и написал лично Царю признательное письмо, которое было отправлено по адресу в опечатанном конверте. Николай и на этот раз распорядился прекратить дело, о чем 16 октября 1828 г. граф Толстой известил Пушкина. Формально следствие было закрыто резолюцией Николая I от 31 декабря 1828 г.: "Мне это дело подробно известно и совершенно кончено".
Благополучное завершение истории с "Андреем Шенье" и особенно расследования об авторстве "Гавриилиады" окончательно убедили Пушкина в особом, можно сказать, уникальном отношении к нему Царя. И Пушкин решился на неординарный, смелый поступок: он посылает Государю сатирические строфы одного из ранних вариантов начальных глав "Евгения Онегина", в дальнейшем обозначенные Пушкиным как "десятая песнь":
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда… и т. д.
(5, 180)
Это – об Александре I. Вероятно, опыт "Андрея Шенье" и "Гавриилиады" подсказал Пушкину, что лучше, если он сам познакомит Николая I с этими строфами, чем если они, не дай Бог, всплывут когда-нибудь и будут доложены Царю помимо него.
Поскольку шаг был, повторяем, неординарный и рассчитанный на сугубо личное отношение к нему Царя, Пушкин решил послать это свое произведение не через Бенкендорфа, как обычно, а через А. О. Россет. Об этом Александра Осиповна вспоминает в "Автобиографии". Сохранился также конверт, адресованный ей Царем: "Александре Осиповне Россет в собственные руки" – с ее пометой, что в этом конверте Николай I вернул ей десятую главу "Евгения Онегина".
Приведенных выше эпизодов достаточно, чтобы оценить, насколько спасительным для Пушкина было вмешательство Николая I в затруднительных для поэта ситуациях. И когда Пушкин, который прекрасно это чувствовал, писал:
Во мне почтил он вдохновенье,
Освободил он мысль мою…
(III, 89) -
это не было преувеличением.
"Мой вождь и покровитель"
В окружении Царя мало кто разделял его доброе отношение к поэту. Одни – их было большинство – относились к этому нейтрально; другие, внутренне не соглашаясь с Царем, вынуждены были считаться с его волей.
Среди тех, кто недолюбливал Пушкина и в глубине души позицию Царя не одобрял, был А. Х. Бенкендорф, в то время – ближайший помощник и доверенное лицо Николая I. Именно через него Пушкин должен был передавать Царю свои произведения и через него же получал одобрение или неодобрение Царя.
Бенкендорф был безукоризненно вежлив, когда сообщал Пушкину о положительных решениях, хотя порой чувствовалось, что это, как говорится, вежливость "сквозь зубы". Но уж если Пушкин в чем-то нарушал прямые или подразумеваемые предписания власти, вежливость Бенкендорфа превращалась в весьма оскорбительные нравоучения. На деле Пушкину постоянно приходилось испытывать два типа отношения к себе – благожелательное и покровительственно-снисходительное со стороны Николая I и надзирательно-требовательное со стороны Бенкендорфа.
Размышляя над этим и поверяя, как всегда, свои чувства бумаге, Пушкин вспомнил оду Горация "Mæcenas atavis edite regibus" (Carmina, I, 1). Она была вполне созвучна его настроению – благодарности Царю и раздражения против Бенкендорфа. Пушкин набросал перевод первых стихов этой оды, следя за тем, чтобы два главных адресата его стихотворения были в достаточной степени завуалированы. В данном случае это было важно, чтобы избежать очередных упреков в лести Царю и не раскрывать свои истинные чувства к шефу жандармов.
Царей потомок Меценат,
Мой покровитель стародавный…
(III, 299)
Слова для перевода второго стиха Пушкин подбирал с особой тщательностью, с тем, чтобы было ясно, что он обращается к Царю, но чтобы это не было слишком ясно. Сначала он написал:
О ты мой вождь и покровитель…
Потом:
Мой вождь и покровитель славный…
…
Мой вождь и давный покровитель…
Затем все же менее торжественно, без слова "вождь":
Мой покровитель давный (III, 893)
И, наконец:
Мой покровитель стародавный…
На этом Пушкин завершил обработку строфы. Она приобрела тот вид, в котором дошла до нас:
Царей потомок Меценат,
Мой покровитель стародавный,
Иные колесницу мчат
В ристалище под пылью славной
И заповеданной ограды
Касаясь жарким колесом,
Победной ждут себе награды
[И] [мнят быть] [равны] [с божеством]
(III, 299)
Здесь речь очевидно идет о головокружительной карьере, которая удается "иным", умело "мчащим колесницу" своего успеха, своей судьбы в надежде на "победную награду".
Ключевые стихи стихотворения – пятый, шестой и восьмой: оказывается, эти "иные" в пылу своих успехов "касаются заповеданной ограды", т. е. балансируют на грани дозволенного и даже мнят себя "равными с божеством", т. е. с самим Императором. Это как раз то, что более всего бесило Пушкина: Бенкендорф в отношениях с ним настолько постоянно и уверенно выступал от имени Императора, что создавалось впечатление, что он его полностью подменяет, вторгаясь в прерогативы самого Царя.
Последующие строфы (всего в оде Горация их девять) уже не имели для Пушкина существенного значения – всё, что его тревожило, он сказал уже в первой строфе, – и, переведя еще четыре стиха, он оставил свой перевод.