Первый раз в жизни Стэн почувствовал, как приятно, что на свете бывают соседки. А все их замечания - это же, в сущности, такая ерунда! К тому же эта дама с дырой на коленке, похоже, не была особенно ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ.
Она повела Стэна по еле заметной тропинке, которая очень скоро уткнулась в заборчик их сада. Пока они шли, Стэн несколько раз замечал на песке свежие отпечатки кроссовок, а у забора на траве валялась сломанная толстая ветка. Странно. Он что-то не помнил, зачем ее ломал…
С какой стати она бы ему вдруг понадобилась? А если не ему, кому же тогда? Понятно кому. Стэн передернул плечами. Даже если Крушитель сейчас преспокойно обедает дома, можно не сомневаться: он скоро вернется.
Тропинка огибала их сад, шла вдоль каменной стены, за которой был сад Имельды, а потом заворачивала направо.
- Вот здесь гуляй, пожалуйста, сколько хочешь, - говорила Имельда. - Правда, обычно тут не любят ходить. Я, честно говоря, тоже только из-за Тяфкина здесь бываю. Какой-то он мрачный, наш лес. А дом этот…
- Скажите, пожалуйста, кто там живет? - вдруг выпалил Стэн.
Имельда посмотрела на него удивленно:
- Никто не живет. Он пустой. Просто ужас как он запущен. Его столько лет не ремонтировали, что…
- А чей он?
- Сейчас? Даже не знаю. Раньше там жил один врач. По-моему, хирург. - Она поморщилась. - Я с ним как-то раз встретилась. Будем надеяться, что больше он в этих краях не появится.
Тропинка кончилась, и они стояли теперь перед высокой деревянной калиткой. Имельда открыла задвижку и подтолкнула Стэна вперед.
Удивительное дело! Они вдруг оказались прямо на Просеке, у самого крайнего дома.
- Приве-е-е-ет!
И из-за угла на Просеку выкатила Флоелла. Она резко затормозила и спрыгнула с велосипеда. На багажнике у нее по-прежнему болталось ведро, только теперь в нем была огромная круглая дырка.
- Все прекрасно! - радостно прокричала она, отвязывая ведро. - Еще парочка опытов - и наука узнает о необыкновенном открытии!
На штанах у Флоеллы сияли яркие синие пятна. Тяфкин тут же встал в стойку и начал бешено их облаивать. А локти и колени девочки были покрыты толстым слоем грязи.
Имельду Флоеллин вид, кажется, поразил до глубины души. Она даже не остановила Тяфкина и начисто позабыла, что только что болтала со Стэном. Но он вовсе не собирался прекращать их беседу.
- А что этот врач?.. - сказал он.
- Ну да, врач… - очнулась Имельда. - Про него здесь много чего говорили… про его делишки. Как он в этом доме… в общем, разное болтают. Он был не слишком приветлив с соседями, ничего о себе не рассказывал. Что ни слово, то грубость. Вот его и не любили. Придумывали про него невесть что. Я-то ничему такому не верю. А потом его не стало.
- Не стало? - переспросил Стэн.
- Ну, уехал. Исчез. Помер. Про него никто ничего не знает, - ответила Имельда. - Я думаю, у него начались неприятности. Какой-нибудь скандал. Короче говоря, однажды утром оказалось, что в доме никто не живет. За день до того кто-то был, а тут - раз, и ни души. Все заперто: двери закрыты, окна занавешены, на воротах замок. Он так больше и не появился.
- Значит, дом все время пустой? - спросил Стэн.
Имельда кивнула:
- Вот именно. Туда никто никогда не заходит, даже почту не носят. По-моему, парадным въездом уже и пользоваться-то нельзя, так он зарос. - Она замолчала и с хитрой улыбкой поглядела на Стэна: - Конечно, если захотеть, туда можно пробраться через лес, там ведь еще одни ворота - те, у которых мы встретились… про них, правда, мало кто знает. А теперь мне пора, - сказала она и добавила: - Просто преступление так запустить этот парк! Статуи там ни к чему, я согласна, но сама лужайка… - Она покачала головой. - Я по ней прошлась граблями в прошлом году. Может, и не надо было, но я решила, что от этого никому хуже не станет.
Имельда пошла к дому. Уже открывая калитку, она в последний раз обернулась и проговорила:
- Грустные эти фигуры. Бегут куда-то, а на самом деле давно поумирали…
Имельда махнула рукой и скрылась за дверью, потом убежала Флоелла, и Стэн остался один. Он стоял на дороге и думал о старом доме, заброшенном парке и статуях из гладкого серого камня.
Вернувшись домой, Стэн обнаружил в прихожей кипы рваной оберточной бумаги, а на кухне среди кучи разноцветных пакетиков сидел Папочка и извлекал из сумки очередную порцию покупок. Папочка радостно закивал и достал из-под коробок с рассадой большой нарядный сверток. Он усмехнулся и протянул его Стэну:
- Открывай!
Стэн разрезал ленточку… Дротики и мишень. Сколько лет он уговаривал Папочку их купить! Он поменял бы на них любую книжку о привидениях! Но Папочка упорно называл их опасной игрушкой и не желал прислушиваться ни к каким доводам.
- Вот это да! Спасибо! Ну ты даешь! - выпалил Стэн.
Папочка посмотрел на него неожиданно серьезно.
- Я хочу, чтобы у нас опять был настоящий дом, Стэн, - сказал он. - И он у нас будет. - И Папочка улыбнулся.
Стэн кивнул. Да, он понимал.
Когда это началось? Почти три года назад, но Стэну все время казалось, что это случилось на прошлой неделе. Откуда-то выползла странная пустота и проглотила весь смех, все их игры, весь дом.
Во вторник, в тот день, когда умерла мама. Очень солнечный день. Стэн до сих пор помнил, как удивило его, что на улице бегали и хохотали дети.
А у них была тишина. Даже старые часы в прихожей не хотели больше тикать. Эти часы мама всегда заводила сама.
Они с Папочкой сидели в гостиной, но все равно можно было подумать, что дом пустой.
И что здесь всегда молчат.
Они прожили молча много дней, недель, месяцев.
Стэн на цыпочках слонялся по комнатам, боялся присесть, боялся дотрагиваться до вещей. Он мало что понял. И ему не у кого было спросить. Ему никто не объяснил. Никто не мог объяснить, почему она заболела, почему ее не вылечили доктора, почему она умерла и больше к ним не вернется. Флоелла заперлась у себя в комнате и все время читала.
Наверное, ей было еще хуже, потому что она была старше и больше знала. Но Флоеллу трудно понять. Она никогда не плакала. Может быть, у себя в "Дневнике чувств" она заполнила страничку под названием "Грусть" и немного утешилась.
Ну а Папочка… Папочка изо всех сил старался, чтобы все было как раньше. Водил их в школу, в гости к друзьям, покупал им еду и даже заставлял себя время от времени пробормотать: "А ты знаешь, что мама…"
Он хотел, чтобы они видели его веселым, но смех у него был какой-то ненастоящий. И голос тоже: как будто он уговаривал их выпить "это вкусненькое лекарство" или сходить в гости к противному дядюшке Арчи, у которого "вот увидите, как вам понравится". Специальный голос для разных "это-совсем-не-больно". А им было больно. И даже очень.
Им хотелось спрятаться от пустоты. Но было негде. И только прошлым летом они вдруг опять начали жить. Как-то вечером, когда Папочка разбирал антресоли и наткнулся на целую коробку фотографий.
Стэн с Флоеллой их раньше не видели. Они там были совсем малышами - радостные детишки со счастливыми папой и мамой. Все вместе.
Они их рассматривали, а Папочка сказал:
- Просто удивительно, Стэн, как ты на нее похож.
И голос у него был самый обыкновенный. Не торжественный, не особенно грустный, не этакий радостный голосочек. Нормальный голос.
А Флоелла вцепилась в какую-то фотографию и ужасно долго на нее смотрела.
А потом вдруг сказала:
- Я сама тогда больше всего хотела умереть.
И заревела. И у Папочки тоже текли по носу слезы.
Стэн стоял и не знал, что ему делать. Она ведь не плачет. Даже когда ударится ужасно сильно. А Папочка, если у него заметят слезинку, всегда объясняет, что это от холода или что-то попало в глаза…
И тут Стэну показалось, что пустота от них отодвинулась. Стало можно жить. А потом они переехали - попрощались с маминым домом. Не забыли его, нет, конечно, просто он стал для них ПРОШЛЫМ.
Стэн долго выискивал подходящее место для мишени. Флоелла залезла на стул, а он снизу кричал ей: "Туда! Нет чуть-чуть передвинь". А потом они по очереди кидали, и Папочка их ужасно смешил, и Флоелла все время хихикала, и они опять достали фотографии и долго-долго смотрели.
Папочка сказал, что им надо выбрать какую-нибудь мамину фотографию и поставить ее на камин.
И они целый час препирались и даже немножко поссорились, а потом помирились и решили, что самая лучшая - та, где на маме купальник в цветочек, а они сидят у нее на руках оба в отличных желтых соломенных шляпах.
Потом Папочка запихнул в сковородку три огромные сардельки, и они шипели и плевались маслом. А когда сардельки стали коричневыми и хрустящими, Папочка отнес сковородку на стол, и они съели все, до последней капельки.
Вечер был просто прекрасный, и все было так хорошо, пока… пока кто-то не включил телевизор.