- А не кооператив?
- Да нет же. Просто лавчонка.
- Ну-ну! Нет ли тут подвоха? Давайте попробуем. А когда съедим, можно еще купить.
- Только, пожалуй, второй раз уж мне лучше не ходить, - решает Оленушка. - Пусть кто-нибудь другой пойдет, а то еще покажется подозрительным…
Умница Оленушка! Осторожность никогда не вредит.
Когда первая вспышка восторга и удивления проходит, снова становится скучно. Как дотянуть до вечера?
Собачка пищит. Ее хозяйка ворчит и штопает перчатки. Оленушка капризничает:
- Разве это жизнь? Разве так надо жить? Мы должны так жить, чтобы травы не топтать. Вот сегодня опять будет яичница, значит, снова истребление жизни. Человек должен посадить яблоню и питаться всю жизнь только ее плодами.
- Оленушка, милая, - говорю я, - вот вы сейчас за один присест и между прочим съели добрый десяток. Так надолго ли вам яблони-то хватит?
У Оленушки дрожат губы - сейчас заревет.
- Вы смеетесь надо мной! Да! Да, я съела десяток яблок, так что же из этого? Это-то меня и у-уби…вает больше всего… что я так погрязла и бе…безвольная…
Тут она всхлипнула и, уже не сдерживаясь, распустила губы и заревела, по-детски выговаривая "бу-у-у!".
Аверченко растерялся.
- Оленушка! Ну что же вы так убиваетесь! - утешал он. - Подождите денек, вот приедем в Киев и посадим яблоню.
- Бу-у-у! - убивалась Оленушка.
- Ей-Богу, посадим. И яблоки живо поспеют - там климат хороший. А если не хватит, то можно немножко прикупать. Изредка, Оленушка, изредка! Ну не будем прикупать, только не плачьте!
"Это все наша старуха наделала, - подумала я. - Оленушке перед этой святой женщиной кажется, что все мы гнусные, черствые и мелочные людишки. Ну что туг поделаешь?"
Легкий скрип двери прервал мои смятенные мысли…
Опять глаз!
Посмотрел, спрятался. Легкая борьба за дверью. Другой глаз, другого сорта. Посмотрел и спрятался. Третий глаз оказался таким смелым, что впустил за собой в щелочку и нос.
Голос за дверью нетерпеливо спросил:
- Ну-у?
- Вже! - ответил он и спрятался.
Что там делается?
Мы стали наблюдать.
Ясно было: на нас смотрят, соблюдая очередь.
- Может быть, это Гуськин нас за деньги показывает? - додумался Аверченко.
Я тихонько подошла к двери и быстро ее распахнула.
Человек пятнадцать, а то и больше, отскочили и, подталкивая друг друга, спрятались за печку. Это все были какие-то посторонние, потому что дочкины дочки и прочие домочадцы занимались своим делом, даже как-то особенно усердно, точно подчеркивая свою непричастность к поведению этих посторонних. А совсем отдельно стоял Гуськин и невинно облупливал ногтем штукатурку со стенки.
- Гуськин! Что это значит?
- Ффа! Любопытники. Я же им говорил - чего смотреть! Хотите непременно куда-нибудь смотреть, так смотрите на меня. Писатели! Что-о? Что у них внутри - все равно не увидите, а снаружи - так совсем такие же, как я. Что-о? Ну конечно, совсем такие же.
Одно интересно - продавал Гуськин на нас билеты или пускал даром? Может быть, и даром, как пианист, который, чтобы не терять doigté, упражняется на немых клавишах.
Мы вернулись к себе, заперев дверь поплотнее.
- А собственно говоря, почему мы их лишили удовольствия? - размышляла Оленушка. - Если им так интересно - пусть бы смотрели.
- Верно, Оленушка, - поспешила я согласиться (а то еще опять заревет). - Да, скажу больше: чтобы доставить им удовольствие, мы бы должны были придумать какой-нибудь трюк: поставить Аверченку кверх ногами, взяться за руки и кружиться, а актрису с собачкой посадить на комод и пусть говорит "ку-ку".
Днем после первой яичницы (потом была и вторая - перед отъездом) развлек нас старухин муж. Это был самый мрачный человек из всех встреченных мною на пути земном. Настоящему не доверял, в будущее не верил.
- У вас здесь в К-цах хорошо, спокойно.
Он уныло долбил носом.
- Хорошо-о. А что будет дальше?
- Какие вкусные у вас яблоки!
- Вкусные. А что будет дальше?
- У вас много дочек.
- Мно-го-о. А что будет дальше?
Никто из нас не знал, что будет дальше, и ответить не мог, поэтому разговор с ним всегда состоял из коротких, но глубоких по философской насыщенности вопросов и ответов - вроде диалогов Платона.
- У вас очень хорошая жена, - сказала Оленушка. - Вообще, вы все, кажется, очень добрые!
- Добрые. А что бу…
Он вдруг безнадежно махнул рукой, повернулся и вышел.
После второй яичницы сложили вещи; мужья дочкиных дочек поволокли наш багаж на вокзал; мы трогательно попрощались со всеми и вышли на крыльцо, предоставив Гуськину самую деликатную часть прощания - расплату. Внушили ему, чтобы непременно убедил взять деньги, а если не удастся убедить - пусть положит их на стол, а сам скорее бежит прочь. Последнюю штуку мы с Оленушкой придумали вместе. И еще добавили, что если святая старуха кинется за ним, то пусть он бежит не оглядываясь на вокзал, а мы врассыпную за ним - ей не догнать, она все-таки старая.
Ждали и волновались.
Через дверь слышны были их голоса - Гуськина и старухи, то порознь, то оба вместе.
- Ах, не сумеет он! - томилась Оленушка. - Такие вещи надо делать очень деликатно.
И вдруг раздался дикий вопль. Вопил Гуськин.
- Он с ума сошел!
Вопил громкие, дикие слова.
- Гелд? Гелд?
И старуха вопила, и тоже "гелд".
Крик оборвался. Выскочил Гуськин. Но какой! Мокрый, красный, рот на боку, от волнения расшнуровались оба штиблета и воротничок соскочил с петли.
- Идем! - мрачно скомандовал он.
- Ну что - взяла? - с робкой надеждой спросила Оленушка.
Он весь затрясся:
- Взяла? Хотел бы я так заплатить, как она не взяла. Что-о? Я уже давно понимал, что она сдерет, но чтобы так содрать - пусть никогда не зайдет солнце, если я что подобное слыхал!
Гуськин в гневе своем пускался в самые сложные риторические обороты. Не всегда и поймешь, в чем дело.
- Так я ей сказал просто: вы, мадам, себе, мадам, верно, проснулись с левой ноги, так подождем, когда вы себе проспитесь. Что-о? Я ей просто ответил.
- Но вы все-таки заплатили сколько нужно? - беспокоились мы.
- Ну? Новое дело! Конечно, заплатил. Заплатил больше, чем нужно. Разве я такой, который не платит? Я такой, который платит.
Он говорил гордо. И вдруг совершенно некстати прибавил скороговоркой:
- Деньги, между прочим, конечно, ваши.